Анна Коэн 
Зерна граната

Луиза Обскура – 2

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=39491760
«Анна Коэн. Зерна граната»: АСТ; Москва; 2019
ISBN 978-5-17-112345-1
Аннотация

По воле главы криминального мира Кантабрии, Луиза и ее друзья отправляются в анархичную Иберию. Если они выполнят его приказ, то смогут начать новую жизнь. Но сдержит ли слово Теодор Крысиный Король? Принцессу Агнесс короновали на глазах всего света, но тут же с позором изгнали из столицы. Она хочет лишь спокойной жизни и исцеления для ее возлюбленного короля. Но позволит ли государство воплотиться её планам?
Юстас Андерсен слепо следует за идеальным человеком – герцогом Спегельрафом, – не зная его истинных целей. Долго ли он сможет оставаться орудием в руках бывшего Верховного Судьи?

Анна Коэн
#Зерна граната

© Анна Коэн, текст, 2018
© Shutterstock Inc., фотография на обложке, 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2019

***

Анна Коэн – автор романа «Зерна граната», второй части трилогии.

#1. Хрустальный гроб

Каждое рутинное действие можно превратить в ритуал, наполнить каждое мгновение особым, сакральным смыслом, приблизить его к таинству. Возможно, она не думала об этом. Возможно, наполняя кувшин теплой водой, переливая ее в фарфоровый таз для умывания, погружая в нее губку и поднося ее к прозрачно-тонкой руке лежащего, она лишь хотела выразить невыразимое – любовь к единственному, что у нее осталось, что еще не отняли. Она никому не могла доверить эти простые заботы.
Лиловые веки чуть вздрагивают. Антуан спит и, быть может, видит сны. Ни в одной старинной сказке принцессе не приходилось сидеть у хрустальной гробницы своего принца, околдованного сонным ядом. Только наоборот. Но Агнесс уже давно перестала воображать себя героиней сказки.
В тот день, когда смерть едва не забрала ее короля в свои владения, сама она опоздала, непростительно опоздала. В резиденции Спегельрафов Агнесс не застала даже Клемента, который должен был задержать Антуана и уговорить его принять помощь. Теперь король лежит, неподвижный и беззащитный, опутанный, точно терновником, трубками из жил и серебряными иглами. И больше всего походит на один из хитроумных аппаратов из собственной лаборатории.
Когда омовение было закончено, она взяла в руки черепаховый гребень, украшенный крохотными речными жемчужинами, и принялась расчесывать длинные светлые волосы Антуана. Врачи хотели остричь его, но она не позволила.
Люди называли его Отравителем и Чудовищем за его дела, но она еще любила и верила в его душу, не способную желать зла.
Шипела и всхлипывала помпа, качавшая воздух в легкие, беззвучно проворачивались шестерни, выполнявшие работу слабого сердца, заставляя его пропускать через себя кровь. Еще десять лет назад Антуан был бы мертв без всех этих устройств. Он был бы мертв и теперь, не будь он Спегельрафом.
Через несколько мгновений, наполненных лишь звуками медицинских механизмов, Агнесс поняла, что смолкла музыка из шкатулки, поставленной ею у кровати. Отчего-то стало вдруг так холодно и страшно, что она задержала дыхание. Чтобы стереть нелепое наваждение, Агнесс подошла к окну и отворила обе высоких створки. Жаль, отсюда не видно ни моря, ни гор, ни лесов. Только город. Как бы ей хотелось увезти Антуана подальше от Хестенбурга, туда, где никто не сможет навредить им! Но он еще слишком слаб для путешествий.
И тут, далекие и оттого приглушенные, со стороны пристани послышались залпы орудий.
Агнесс вздрогнула и приложила ладонь к горлу. «Что бы это ни было, оно не пройдет стороной», – подумала она.

***

Вечером горничная доложила ей о визите некоего господина. По ее словам, у него был срочный и чрезвычайно важный разговор к королеве Агнесс. Подобное обращение, к которому она так и не имела возможности привыкнуть, заставило ее напрячься: человек, называющий ее законной правительницей Кантабрии, не мог быть безобидным.
После недолгих колебаний она решила принять его в чайной комнате – покинутый хозяином кабинет Фердинанда Спегельрафа до сих пор пугал ее. На его дверь хотелось повесить замок размером с рыцарский шлем и запретить к нему приближаться, как к зачумленному двору. Возможно, именно там у герцога возник и развился план убийства ее отца, короля Иоганна.
В соответствии с этикетом она позволила себе задержаться, а гостю – освоиться в ее доме. Через четверть часа она была готова к беседе: надела простую, но изысканную юбку из золотисто-розового атласа с жилетом того же цвета и белую блузу с пышным жабо. Волосы Агнесс оставила свободно ниспадать на плечи.
Высокий брюнет в строгом деловом костюме ждал, не проявляя ни малейших признаков раздражения или нетерпения. Когда она вошла, мужчина встал из-за невысокого резного столика с гнутыми ножками, поклонился и поцеловал ее протянутые в милостивом жесте пальцы.
– Ваше величество…
– Кто вы? Одно то, что вы пришли ко мне как к королеве, а не герцогине Спегельраф, дает мне повод для сомнений. – Агнесс отчаянно старалась, чтобы ее голос звучал уверенно и ровно, ни единой фальшивой нотой не выдавая ее тревог и страхов.
– Преданный слуга Короны, Кристофер Баккер, заместитель главы Дома Весов, к вашим услугам, моя королева. – Он выпрямился, и в свете газовых светильников сверкнули его очки в тонкой золотой оправе.
Вполне вероятно, что Агнесс видела его раньше, еще при жизни отца, но тогда подобные ему не привлекали ее внимания, а имена и лица стирались из памяти, не успев оставить след.
– Присядьте, герр Баккер. Что привело вас ко мне в этот вечер? И если королеве простится некоторое злонравие, то почему преданный слуга Короны именно сегодня решил заявить о своей преданности? – Она выгнула бровь.
– Не могу называть злонравием то, что принято считать умом и проницательностью, – с подчеркнуто любезной улыбкой ответил Баккер и слегка склонил голову.
«Льстец, – подумала Агнесс. – Ему что-то от меня нужно. Но у меня ничего нет!»
– В таком случае объяснитесь. Вы не можете заставлять даму строить догадки и домыслы.
Объяснений пришлось дожидаться еще пару минут – подали ароматный олонский черный чай. Агнесс не решилась взять в руки крохотную чашку, чтобы не выдать волнения дрожью пальцев. Наконец они с заместителем главы Дома Весов остались наедине.
– Если позволите, я буду выражаться без витиеватостей, присущих придворным разговорам.
– Иного мне и не нужно, – кивнула Агнесс. – Говорите кратко.
– Как вам будет угодно, ваше величество. – Баккер сделал глоток обжигающего напитка и отставил чашку. – Президент убит. Сегодня утром. Солдаты дали залп чести – скорей всего, вы тоже его слышали. Но, к счастью, огласки пока удалось избежать. Разумные люди помнят, что случилось пять лет назад, и не хотят возобновления беспорядков.
– Убийца – герцог Спегельраф? – внутренне похолодев, уточнила она.
– Нет. Покушение герцога потерпело неудачу, как и прочие его начинания. – Баккер позволил себе холодную усмешку. – Произошла банальнейшая ссора между герром Мейером и его ближайшим сподвижником, графом Траубендагом. Оба мертвы – убийца расстрелян на месте.
– Значит… Жоакин Мейер мертв! Вы хотите сказать… – Ей все же не удалось сохранить маску спокойствия. – Если я правильно вас поняла, то стране предстоят новые выборы. Надеюсь, претенденты будут хотя бы вполовину так же достойны, как предыдущий президент. Насколько мне известно, он многое сделал для простых людей.
– Ровно столько же, сколько для разорения аристократии, – возразил Баккер. – Не могу не оценить вашей утонченной дипломатичности, но вы кое-что упускаете из виду, Ваше величество.
«Вот оно! – догадалась Агнесс. – Сейчас он скажет, зачем пришел и чего добивается».
Баккер не спешил. Это пугало сильнее заряженного револьвера. Каждый его жест говорил – он является подлинным хозяином положения.
– Не скрою, – наконец продолжил представитель Дома Весов, – есть влиятельные люди, которые ратуют за сохранение республики, за новые выборы и так далее. Но гильдии – на вашей стороне. Все до единой.
Настал черед Агнесс выдерживать паузу. Теперь, когда все прояснилось, каждое сказанное слово будет иметь особый вес. Обожаемой дочери короля прочили балы, пышные приемы и безделье в компании безукоризненных фрейлин. Ее не учили править и вести переговоры. Пришло время осваивать эти науки самостоятельно.
Несмотря на то что разговор протекал в идиллической тишине, которую не нарушал даже вездесущий городской шум, мысли проносились в голове Агнесс стаями птиц, перепуганных выстрелами. Что будет, если она согласится? А если откажется? Что станет с Антуаном?..
– Сколько у меня на раздумья? – наконец спросила она.
– А разве это стоит хоть малейших раздумий? Ваше величество, вы единственный законный правитель, который может быть у Кантабрии. Вас уже короновали почти год назад. Вы произнесли клятву при свидетелях. Как все мы знаем, ваш супруг не может выполнять свой монарший долг, поэтому вы должны править вместо него.
– В день нашей коронации династия была свергнута, а Великая Кантабрия стала республикой, – возразила Агнесс. – Кто признает королеву после такого позора? Я не хочу вновь проходить сквозь толпу.
– Позором будет отречься от престола, – с нажимом произнес Баккер, перебирая заостренными по последней моде ногтями. – Вам известно, что сила королей заключается в том, чтобы менять историю, ваше величество? И не только то, что должно произойти, но и то, что уже свершилось.
– Что вы хотите этим сказать?
– В историю войдет только то, что вы захотите там видеть. Если не откажетесь от этой чести. – Мужчина склонил голову и приложил ладонь к сердцу, будто принося присягу. – Но, боюсь, вам стоит поторопиться, моя королева. Совет состоится завтра в полдень, и, если вы не заявите свои права на кантабрийский престол, даже Гильдии не в силах будут вам помочь.
Агнесс встала, давая понять, что разговор окончен.
– Благодарю за визит, герр Баккер. Я приму решение к рассвету и буду готова о нем объявить. Где состоится Совет?
Баккер улыбнулся.
– Восточное крыло дворца уже восстановлено. Дома Зодчих и Мастеров немало сил вложили в этот проект.
Она сдержанно кивнула.
– Я буду там завтра в полдень. Какое бы решение ни приняла.

***

Гуннива Амберхольд пришла за час до полуночи.
Без записки, вложенной в надушенный конверт, без предупредительного звонка бронзового дверного колокола. Без лакея и охраны.
Тихонько постучала в дверь кухни, скрытую густым тенистым кустарником в недрах сада Спегельрафов. Назвала свое имя – и покорно ожидала, пока о ней доложат, согревая пальцы с обкусанными до мяса ногтями об оловянную кружку с кофе. Разумеется, ей, назвавшейся герцогиней и фрейлиной, не поверили.
На счастье Гуннивы, Агнесс не спала. Она не могла спать.
Ей в руки хотели вложить ношу, которую не смогли удержать ни ее отец, ни муж, ни Жоакин Мейер – а его боготворила вся страна, от Золотого Порта Галлии до Мыса Льдов. И дали только ночь на размышления. Что значили слова Баккера об истории, которую можно переписать? Неужели то, что даже год изгнания можно стереть из памяти народа, превратив его в нечто иное? Немыслимо…
Известие о таинственной гостье застигло ее врасплох – Агнесс почти решилась малодушно ретироваться в Виндхунд, оставив судьбу страны другим и посвятив остаток жизни заботам об Антуане.
Хотя сонная горничная умудрилась несколько раз ошибиться в имени незнакомки, Агнесс тут же поняла, кто ждет ее в полутемной кухне, считая минуты, веря и не веря.
Она помнила Гунниву совершенно иной. Давным-давно это была утонченная придворная куколка, созданная для светских бесед и лукавого флирта, наперсница ее шалостей и детских интриг.
За выскобленным столом сидела, сгорбившись, заплаканная светловолосая женщина с тусклым безразличным взглядом. У Агнесс в груди скрутился болезненный узел. Она осторожно подошла и присела рядом, не нарушая молчания, которое было красноречивей любых слов. Взгляд невольно остановился на нескольких продольных царапинах на припухших щеках гостьи, какие может оставить только исступленная скорбь.
– Ты уже знаешь о нем? – Голос Гуннивы был глухим и хрипловатым.
Агнесс не понадобилось задавать вопрос, чтобы понять, о ком идет речь.
– Узнала пару часов назад, – честно ответила она. – А утром слышала стрельбу.
Ее не удивило и тем более не оскорбило то, что бывшая фрейлина не обратилась к ней соответственно титулу, не раскланялась, даже не произнесла слов приветствия. Мрак в желтоватых отблесках угасающего очага и единственной керосиновой лампы уравнял их, как уравнивал всех женщин, трудившихся в кухонном чаду изо дня в день.
– Я там была. Я была женщиной Мейера, – зачем-то уточнила Гуннива. Только слепой бы не понял этого.
– Сочувствую твоей утрате. – Агнесс с готовностью приняла роль утешительницы и протянула руку, чтобы коснуться острого плеча Гуннивы, но та отпрянула.
– Не думаю, ваше величество. Прежде чем жалеть меня, извольте выслушать всю правду. Если быть предельно откровенной, я бы никому не хотела этого рассказывать, но опасаюсь, что ваша милость узнает обо всем от злых языков, а я окажусь лгуньей. Поэтому лучше я сама…
Ее рассказ был долгим, а речь – прерывистой. Агнесс узнала о том, как благородная дочь герцога прошла через череду публичных домов, цепляясь за жизнь и остатки достоинства, как была вызволена из рабства Мейером и как была ему благодарна. Но едва она смогла расправить плечи, ассистент Жоакина начал угрожать, что расскажет президенту об аристократическом происхождении фаворитки – и тот откажется от нее.
Но подлец не успел воплотить свои угрозы. Он сделал нечто худшее.
– Говорят, он не мучился, – простонала Гуннива. – Хотела бы я, чтобы ублюдок страдал за двоих, но нет! Его даже не судили!
Агнесс не знала, что ответить. Она даже не могла поднять глаз на подругу юности. Подобные чувства она испытывала много лет назад, когда ее любимец, коротколапый песик Дарси, возвращался с прогулки перемазанным землей и выкашливал на хозяйскую постель нечто многоногое, пойманное в саду, скользкое от слюны и еще почти живое. Она не переставала любить его, но брезговала гладить, пока питомца не отмывали дочиста.
Настенные часы пробили час пополуночи.
– Презираете меня?
– Нет, – прошептала Агнесс, смахнув выступившие слезы стыда, – что ты, нет. Чем тебе помочь? Боюсь, я могу не так много, но комнат здесь достаточно, и ты вполне…
– Королева Кантабрии может все! – Глаза Гуннивы вдруг загорелись отчаянным огнем. – Если Жоакина признают преступником, и если… если… я не принимала отвар уже несколько месяцев, – она понизила голос. – Понимаете?.. Если… тогда я погибну! Это хуже публичного дома… Это государственная измена!
Агнесс была королевой считаные секунды – от первого и до последнего слова клятвы, произнесенной в ратуше. Она не чувствовала себя королевой. Она ничего не должна была людям, погубившим ее отца, дом и юность. Но что-то подсказывало ей: если сейчас она откажется от короны, то загубленных жизней будет намного больше.
Пересилив себя, Агнесс взяла Гунниву за руку.
– Расскажи мне о Жоакине Мейере. Все, что знаешь. Тогда, возможно, я смогу что-то сделать.

***

Не раз за многовековую историю женщины восседали на троне Кантабрии и носили ее тяжелый изумрудный венец. Почти все они были вдовами, и многие становились ими по своей воле. К услугам правительниц были стилеты, яды, шелковые удавки и несчастные случаи. Сольвейг Справедливая избавилась от четырех супругов за двадцать лет своего правления, пока ей не перестали навязывать новых претендентов. Но это только легенды, верить которым – удел челяди.
Агнесс не была вдовой и не хотела ей быть. Но ее платье, маленькая шляпка с пером ворона и даже перчатки, которые она выбрала для появления на Совете, были черными, с павлиньим зеленым отливом. Так она выглядела старше и, как ей казалось, решительнее.
Экипаж проехал по разрушенному Золотому кварталу и остановился у распахнутых чугунных ворот. Агнесс вышла и осмотрелась. Прежде здесь был ее дом.
Когда ей говорили о реставрации дворца, Агнесс представлялись гравюры, изображавшие постройку древних пирамид или замков из камня: истощенные работники вереницами волочат громадные глыбы по деревянным подмосткам, и щелчки десятков кнутов подгоняют их. Но в действительности все оказалось иначе.
Агнесс никогда не видела такого скопления машин в одном месте – клокоча котлами и выпуская клубы пара, они перемещали к верхним уровням стропил каменные блоки и деревянные брусья. Кроме простых строителей в ярко-синих комбинезонах и льняных рубахах, там были архитекторы и инженеры, корпевшие над столами с чертежами под навесами от солнца. Рабочий день был уже в разгаре, но она не увидела того недовольства и усталости, которых ожидала.
Усмехнувшись своей наивности, она подобрала юбку и направилась к восточному крылу. На полпути ее встретил молодой человек в узком жилете и доложил, что ему велено препроводить королеву в Зал Совета. Она не приняла галантно поданной руки, но последовала за ним.
Восстановленная часть дворца была похожа на оригинал, но Агнесс не хватало цветов, картин, портьер, запахов, звуков… и отчаянно не хватало людей. На одном из подоконников она заметила чьи-то акварельные эскизы, среди которых была и зарисовка ее бывшего зимнего сада.
Наконец провожатый остановился у высоких, почти до потолка, дверей, чьи створки были украшены кантабрийским гербом – черный восьминогий конь Слейпнир на белом поле. Юноша хотел было отворить их, но Агнесс покачала головой и жестом велела ему уйти.
Когда он скрылся за поворотом, она прислушалась к происходящему в зале – не из любопытства, скорее из осторожности. Кто знает, что эти люди задумали на самом деле? Что она вообще о них знает?
«Не доверяй никому. Особенно герцогу». 
Верховного судьи Спегельрафа наверняка не было на этом Совете. Но люди, которые взяли на себя решение судьбы королевства, должны быть равны ему по уму, силе и коварству.
Невнятный шум распался на отдельные реплики и голоса. Их было много, и все – мужские.
– …абсурд! Оправдывать подобное – преступно!
– Если вы были столь не согласны с его политикой, то почему никогда не выступали против нее? – произнес, судя по голосу, Кристофер Баккер.
– Учились нейтралитету у Гильдий. Можно подумать, вы пытались что-то ему противопоставить. За ним была армия!
– Мощь страны – в армии! И у руля должен быть военный! Канцлер! Генералиссимус! Латной перчаткой держать вас, крыс бумажных! Что вы со своими бумажками против пули?
«Не доверяй военным, Агнесс. Их купили тогда и купят снова». 
– Мы считаем, что Кантабрия уже не может быть прежней. Это республика, и мы требуем выборов. Невероятно, что вы отвергаете очевидное, – это, должно быть, говорил представитель Комитета по правам рабочих, правящей партии Парламента.
– А у вас есть кандидаты? – снова Баккер.
– Нет, но…
– Вот и молчите! – рявкнул военный.
Голоса вновь слились в мешанину вскриков, ударов кулаками о стол и бормотания.
Итак, основные мнения ей уже известны. Если дождаться, пока Баккер упомянет о наследнице престола, – станет ясно, что она подслушивала. Допустить подобное было нельзя.
Двери из выбеленного дуба открылись мягко, почти беззвучно, но все в зале мгновенно умолкли и повернули к ней раскрасневшиеся в пылу спора лица.
– Господа, ее королевское величество Агнесс Линдберг-Спегельраф, – медленно и отчетливо произнес заместитель главы Дома Весов. – Всем встать.
Многие из них уже стояли, опершись на стол руками, будто пытаясь дотянуться до оппонентов. Остальные также поднялись со своих мест, оправив строгие пиджаки и украшенные галунами мундиры.
Почти двадцать человек расположились по обе стороны длинного стола из лакированного красного дерева, а во главе разместился герр Баккер, ее вчерашний гость. Он демонстративно отступил от своего стула с высокой спинкой и жестом предложил его Агнесс.
«Все это – часть игры, которую затеяли Гильдии. Если не пойму правил, то я пропала», – пронеслось в голове девушки, пока она медленно приближалась к дальнему концу стола.
Теперь все облеченные властью мужи словно выстроились перед ней в две ровные шеренги. Судя по всему, Баккер хотел подчеркнуть этим ее статус.
– Перед вами единственная законная правительница Кантабрии. Ее короновали, и все вы присутствовали при этом, – закончил он.
– Но позвольте… – начал было тот, что говорил от лица Комитета.
– Не позволю, – вдруг прервала его Агнесс. Она вспомнила, что подобным образом ее отец, Иоганн Линдберг Четвертый, пресекал споры. – Я буду говорить, а вы слушать. После того как я закончу, у вас будет возможность высказать свое мнение, но не раньше. Королева или нет, прежде всего я дама. Надеюсь, вы более не станете выходить за рамки этикета. Садитесь, господа.
Они повиновались. Не так быстро и одновременно, как отреагировали на ее появление, но все же повиновались.
– В первую очередь я хочу выразить соболезнования по поводу безвременной кончины герра Мейера. Он был преданным слугой Кантабрии и, пожалуй, лучшим премьер-министром, который мог у нее быть.
По залу прокатился приглушенный ропот – они не поняли, что она хотела сказать, назвав бывшего президента премьер-министром.
– В трудный час, – продолжила она, слегка повысив голос, – когда мой супруг, король Антуан, был поражен болезнью, герр Мейер поддержал Корону, взяв на себя заботы о народе. Теперь, когда нет ни его, ни достойной ему замены, я возлагаю эту ношу на себя. Таково мое законное право. И мой долг.
– Гхм, ваше величество… но ведь он поднял бунт! Он причастен к убийству короля, – возразил плечистый генерал с бульдожьей челюстью.
– Это ложь. И у меня есть тому доказательства. Я знаю, что такое преступления против Короны. Назвать вам настоящих преступников? – Совет безмолвствовал. – Герцог Фердинанд Спегельраф – преступник. Он организовал убийство короля и поджог дворца, а после – похитил меня. Он также покушался на жизнь премьер-министра, – Агнесс снова сделала ударение на должности Мейера. – Также доподлинно известно, что на его сторону встала часть военных. К сожалению, их имена утеряны. – Она посмотрела в сторону генерала. – Но это не значит, что я не прикажу провести следствие.
– Ваше величество, – тихо обратился к ней невысокий молодой мужчина с лицом ребенка, – насколько я понимаю, вы пытаетесь предотвратить беспорядки в столице и стране, подправив истину?
– Если этого не сделать, не только Жоакин Мейер – все члены Комитета будут виновны. Им грозит… то, что решит глава государства. Если этим главой буду я, Комитет не прекратит свое существование.
Он удовлетворенно кивнул.
Агнесс ожидала, что они вновь начнут спорить и препираться, но этого не произошло. Насколько она поняла, на Совете присутствовало несколько коалиций: четыре советника, в том числе и новый Верховный судья, семь глав Гильдий, трое от Комитета и трое военных. Среди людей в мундирах она узнала и Вульфа, того, кто защищал их с Антуаном во время свадьбы.
Герр Баккер снова взял слово:
– Поскольку мнения разделились, а Кантабрия еще считается республикой, я предлагаю провести открытое голосование в рамках данного Совета. Итак, президент или монарх?
Один из представителей Комитета, нахмурившись, резко выпрямился.
– Мы не можем согласиться на такое! Нужно время, чтобы появились другие кандидаты!
– Времени у нас нет, – глухо заметил полный молодой человек, который представлял Дом Мастеров. – Еще чуть-чуть – и разразится небывалый скандал. Людям только дай повод выйти на улицы, и они сметут все на своем пути. Или вы забыли, как это бывает? У нас нет права на такой риск. Я готов голосовать.
Больше возражений не было. Агнесс молчала, не считая, что ей нужно еще что-либо говорить. Только ждать.
– Начнем. – Баккер встал, чтобы лучше всех видеть. – Пусть те, кто за новые выборы, поднимут руку.
За республику проголосовали семеро. Как и обещал Баккер, ни один гильдеец не поддержал этот вариант.
– Теперь… – Баккер выдержал паузу. – Пусть встанут  те, кто признает законную власть королевы Агнесс Линдберг-Спегельраф.
Гильдейцы встали как один. Новый Верховный судья и генерал Вульф остались сидеть, но и рук не подняли.
Последним неуклюже выбрался из кресла с гнутыми подлокотниками невысокий представитель Комитета, который ранее задавал Агнесс вопросы.
– Как же так, герр Йохансон, – вскричал другой политик из Комитета, – вы не можете! Не можете предавать идеалы, за которые сражался герр Мейер!
Йохансон расправил плечи и посмотрел в глаза Агнесс.
– Второго Мейера нет. И не будет. Королева заявила о том, что будет лояльна к Комитету как к партии. Если она не сдержит слова… мы знаем, что предпринять, чтобы с рабочими считались.
– Я даю вам слово при свидетелях, герр Йохансон, что так и будет, – поспешила заверить его Агнесс. Даже в устах нелепого коротышки эти слова звучали серьезной угрозой. – Кроме того, в парламенте пройдут выборы на должность премьер-министра. Вполне возможно, им станет кто-то из вашей партии.
Переглянувшись, поднялись на ноги еще двое из Комитета. Удивительно, но мнение Йохансона было важнее их претензий.
– Голосование окончено. Абсолютным большинством голосов решено – Кантабрией правит королева Агнесс, – резюмировал Баккер. – Слава королеве!
Все выпрямились, как на параде.
– Слава королеве! – повторили они.

***

– Все так, мой милый. Но я чувствую, что меня не любят. Да и о какой любви может идти речь?.. Народ будет носить на руках того, кто обеспечит им сытость. Военные – больше полномочий. А всем этим советникам только и нужно, чтобы я улыбалась и помалкивала. Нет, любить меня не будут. – Агнесс вновь коснулась прядей Антуана, тонких, как паутина. – Уже завтра моя ложь будет во всех газетах. Ее будут скармливать всем подряд. Но кто в это поверит? Разве что те, кто еще не родился.
– Все это слишком безрадостно, – продолжила она. – Слишком мало было радости в последнее время. Может, хочешь стихов вслух? Музыки? Нет?.. Я знаю, что ты не ответишь. Я ведь не безумная…
Поднимается и опускается резиновая помпа, шипит воздух.
Королева устало сгорбилась.
– Теперь мне придется говорить только с ними .
Антуан не мог ее поддержать. Ни сейчас, ни ранее, ни позже. Возможно, он даже не слышал ее. Возможно, он был в своем идеальном мире, который создал его воспаленный мозг. Ни один доктор не смог в точности определить, очнется ли он когда-нибудь от этого сна.
«Королева Кантабрии может все», – сказала Гуннива. Королева, возможно, да. Но Агнесс только предстояло ей стать. В этот вечер она чувствовала себя бесконечно слабой.
Как и в прошлые дни, когда тоска переполняла ее, она потянулась к музыкальной шкатулке, игравшей ее любимый вальс. Кроме крохотной балерины в пачке из проволочного кружева, шкатулка хранила главное средство, придававшее Агнесс силы.
Щелкнул бронзовый механизм, и снизу выдвинулся миниатюрный ящичек. В нем лежало письмо, написанное на тонкой папиросной бумаге. Листок, исписанный мелким изящным почерком с сильным наклоном, скручивался в трубочку, как осенний лист. Писали тупым грифельным карандашом. Агнесс до сих пор вспоминала, в какое недоумение ее поверг мятый конверт с криво, будто в спешке, наклеенными марками. И как поразило ее содержание загадочного письма.
«Моя дорогая Агнесс, моя названая сестра! 
Больше никого не осталось в этом мире, кому я могла бы доверить эти строки. Одной только тебе. 
Пришло время узнать, какой интригой тебя опутали и во что вовлекли. Я не хотела, чтобы гнусная правда коснулась тебя, но теперь у меня не осталось выбора. 
Времени осталось немного, поэтому не стану облекать истину в мягкие формы. 
Смерть короля Иоганна на совести моего отца. Моего и Антуана. Он устроил бунт, казнь и пожар. Ничто на свете не может оправдать его подлости. 
Антуан болен душевно, и его эксперименты причиняют страдания людям. Он отравляет их и себя. Это нужно прекратить немедленно – или найдутся те, кто сделает это по-своему. Да, его хотят убить. И я ничем не могу ему помочь. 
Как только ты выберешься из Виндхунда, тебя попытаются использовать в своих целях, как пытались использовать меня. Прошу тебя, не доверяй никому. Особенно герцогу. Не доверяй военным. Их купили тогда и купят снова. Не верь их словам о том, что ты глупа и ни на что не годишься. Это ложь, призванная заставить нас молчать и бояться. 
Я не смогу написать тебе снова. Не знаю, останусь ли я в живых. Но я хочу, чтобы ты помнила обо мне и моих словах. 
Прощай. 
Твоя подруга, Луиза Спегельраф». 
Агнесс бережно свернула письмо и спрятала его в потайной ящичек шкатулки. Так кусок папиросной бумаги может стать могущественным талисманом, придающим сил.
Затем, чтобы заполнить тишину, она откинула ажурную крышку, и заиграла мелодия. Барабан механизма спотыкался на каждой ноте и побрякивал. Разумеется, это не живая музыка. Но и не гнетущее молчание комнаты, где спал ее очарованный принц.
Мелодия текла, запинаясь о подводные камни. Впредь Агнесс будет окружена людьми, а оттого – еще более одинока. Если бы только Луиза была здесь. Хрупкая, но храбрая, не сломленная годами в бедности и безвестности, она вновь исчезла.
Луиза, где же ты теперь?..

#2. Между дьяволом и морем

«Откровенно говоря, я не имею ни малейшего представления о том, как следует вести дневник морского путешествия. Или его называют судовым журналом? Забавно, что я задалась этим вопросом только сейчас. 
Итак, если мои подсчеты верны, то сегодня – пятнадцатый день в Межбрежном море. Мы уже должны были достичь Иберии, но по вине штормов отклонились от курса и задержались. 
В трюме грузового судна не всегда доподлинно известно, какое сейчас время суток. Особенно теперь, когда мы проходим близко от берега и нам не позволяют подниматься на палубу. Сам вид неба уже стал роскошью». 
Луиза оторвалась от своих записей. Обычный серо-синий полумрак трюма, наполовину заложенного тюками с неизвестным грузом, был несколько разрежен светом из люка. Она с дневником примостилась рядом с люком: колени – на одной ступеньке лестницы, а дневник – тремя ступенями выше, чтобы видеть написанное.
Когда волны начинали перебрасываться судном, словно мячом, через щели в трюм заливалась ядовито-соленая морская вода.
Братья Линкс и Рехт подарили Луизе один из собственных блокнотов: стопку желтоватых листов, прошитых шпагатом. Блокнот был наполовину исписан формулами и изрисован чертежами. Среди многочисленных дирижаблей, изображенных во всех ракурсах, была и зарисовка обнаженной механической женщины с шарнирами суставов и ключом для завода, выглядывающим из-за клепаного плеча. Луиза не стала задавать вопросов, чтобы не смущать их.
Помимо блокнота, ей также был вручен химический карандаш синего цвета. Вот только если на строки попадала хоть одна капля воды, чернила превращались в малиновые. Поэтому весь дневник морского путешествия переливался сине-лиловым спектром.
Луиза обернулась на своих попутчиков: каждый из них переносил тяготы плавания по-своему. Сложнее всего оно далось Чайке. Первую неделю она не могла есть – ее выворачивало наизнанку, стоило выпить хоть глоток воды. Фабиан был с ней почти все время, что приводило ее в еще большее смущение, вплоть до румянца на зеленоватых щеках, когда юноша держал ее за плечи, не давая свалиться за борт. Теперь девушка могла только лежать в углу, время от времени слабо икая.
Братья Фабиан и Павел держались вместе. Видимо, для того чтобы не сойти с ума от безделья и однообразия. Но карты быстро им наскучили, поэтому они говорили обо всем на свете, пока не засыпали там же, где и сидели.
Якоба держали подальше от всех, потому что находиться рядом с ним было почти невыносимо. Когда заложнику не затыкали рот кляпом, он то осыпал всех проклятьями, то жалобно скулил. Даже Нильса это забавляло совсем недолго.
Сам Нильс обладал завидной способностью спать почти все время. Едва взойдя на борт «Росинанта», он тут же соорудил некое подобие гнезда в самом темном углу и вдобавок отгородился от друзей двумя ярусами ящиков.
Только одного человека не хватало. Без него было так тихо. Так пусто и бессмысленно. Олле.
Олле так и не попал на корабль.
«Знаю, что уже не раз упоминала об этом – не один лист уже исписан кружащими, повторяющимися мыслями. Но сам образ не выходит из головы. 
В тот день у Судейской коллегии палили пушки. Семь залпов, не меньше. Я даже успела испугаться, что за нами, узнав о наших намерениях сбежать за границу с деньгами игорного дома и герром Краузе, вот-вот явится целый взвод солдат, Но мы так и не узнали об истинной причине выстрелов. 
В тот же час за нами явились две шлюпки с «Росинанта» – мы должны были попасть на борт тайно. Олле еще был в городе, и его ожидали с минуты на минуту. Угрюмый моряк с клочковатой бородой резко скомандовал нам садиться в лодки. До сих пор я вздрагиваю при мысли, что придется встретиться со взглядом его неживого глаза, изуродованного бельмом. 
У каждого гребца было при себе ружье. Мы бы не посмели медлить, если бы не Олле. Никто не мог представить, как мы будем без него… плыть?.. быть?.. Я не знаю, как быть без него. 
Помню, как все пытались убедить моряков задержаться, но те были неумолимы. Даже имя Крысиного Короля, лично повелевшего Олле Миннезингеру отправляться в Иберию, не сыграло роли. Напротив, речь Фабиана вызвала только издевательский гогот. Удар прикладом о хребет Дюпона заставил всех нас закрыть рты. Говорят, так поступают с рабами в пустынях – избивают одного, чтобы устрашить и подчинить сотню. 
Я заметила его, когда мы уже отчалили. Он бежал по берегу, одной рукой прижимая к груди свертки, а другой удерживая котелок на затылке. Он кричал во весь голос, чтобы его дождались, не отплывали слишком далеко. Зная Миннезингера, я готова поклясться, что он бы догнал нас вплавь…» 
Малиновая клякса немилосердно размыла последние два слова. Луиза быстро вытерла следующую слезинку, готовую скатиться по подбородку.
Ну вот опять!..
Ей еще ни разу не удалось достоверно перенести на бумагу свое воспоминание о том моменте.
Каждый раз она в досаде закрывала блокнот, когда приходилось говорить о том, как следом за Олле из-за угла склада выбежали трое людей Крысиного Короля и набросились на него сзади. Бандиты повалили его на серый песок, смешанный с острой галькой и осколками стекла, и заломили ему руки. Секунды превратились в студень, который гасил звуки голосов и замедлял движения. Последнее, что увидела Луиза, перед тем как ей на голову накинули мешок, была ладонь Олле, простертая в отчаянном жесте в сторону удаляющихся шлюпок.
Что стало с ним? Никто не хотел даже гадать.
Она еще раз украдкой огляделась, чтобы удостовериться, не видел ли кто ее слез? Но в этот ранний – или поздний? – час бывшая труппа Крысиного Театра еще – или уже? – дремала, каждый на своей скудной лежанке.
Луиза Спегельраф, герцогиня и швея, художница и авантюристка, сменила несколько имен и укрытий, прежде чем оказаться в этом темном душном трюме.

***

Сверху раздалось три удара – условный знак, что можно выйти на палубу. Но вместо того чтобы отойти от люка, невидимый моряк прокаркал сверху:
– Выбирайтесь, Крысы! Земля на горизонте! – Он ударил в крышку подкованным каблуком еще раз, чтобы убедиться – его услышали, и не спеша удалился.
Заспанные и измученные долгим путешествием, все собрались в центре трюма. Нильс первым понял, что происходит, и перерезал веревку, которой Якоб Краузе был привязан за руки к стальной перекладине.
– Значит, все? На берег? – переспросил Павел.
– А что, кто-то хочет еще поплавать? – вяло огрызнулся Нильс. – Собирайте свое барахло, не то больше его не увидите.
Последовав примеру остальных, Луиза сложила в маленький брезентовый мешок свой блокнот, карандаши и другие мелочи. Нож, подаренный Олле, она хранила в незатейливых кожаных ножнах, которые крепились к ноге у щиколотки и были незаметны при ходьбе. Носить оружие за голенищем, как мужчины, она побоялась.
Неужели Нильс, бывший бандит и каторжник, теперь займет место Олле и станет лидером? Нет, немыслимо. Недопустимо. Его горячий, порывистый нрав мог подвести всю труппу. Досадливо закусив губу, Луиза затянула шнурок на горловине мешка и поспешила вверх по лестнице.
Кораллово-алый закат ослепил девушку, едва она ступила на палубу: мазки света поджигали перистые облака на горизонте и отражались в мелкой ряби волн дорожкой к солнечному трону. Но взгляды ее спутников были прикованы вовсе не к небесному чуду. С востока на них надвигался берег. Тонкая полоса земли становилась все шире, являя свой изломанный ландшафт.
Отправляясь в Иберию, Луиза ожидала увидеть сахарную полосу прибрежного песка и лазурный шельф. Но юг встречал ее неприметной бухтой в окружении когтистых скал. Земля будто лежала на ладони морского демона, изумленно глядящего на этот клочок суши, который ему удалось оторвать. С таким же любопытством первооткрывателя смотрели на берег и друзья Луизы.
С резким воплем пролетела над их головами грязно-белая чайка, а за ней еще несколько.
Между тем «Росинант» замедлял ход, пока его могучие лопасти не замерли. Моряки, напротив, засуетились вокруг. Смуглый старик, чьи усы закрывали рот, сливаясь с бородой, повернул к левому борту своеобразный журавль с огромным прожектором на конце. Путникам пришлось потесниться, чтобы не мешать его таинственным манипуляциям.
Моряк поплевал на ладони, взялся за длинный шнур и несколько раз с силой дернул его на себя. Внутри аппарата затарахтело и застучало, а за стеклом сначала блеснула раскаленная нить, а после вырвался мощный луч света, разрезая зыбкие сумерки на две части.
Братья хором ухнули и потянулись было к прожектору, но свирепый взгляд старика заставил их отпрянуть вновь. Бородач покосился в сторону бухты и повернул рычаг. Луч тут же сжался в точку, скрылся за спиральными лопастями, словно зрачок, и снова расширился. Матрос повторял эту операцию снова и снова, придерживаясь определенного ритма.
– Сигнал посылает, – шепнул спутникам Рехт, раздуваясь от гордости за свою догадку.
– И без тебя все поняли, – ревниво буркнул Линкс и отвернулся к берегу, но тут же подскочил на месте. – О-о! Отвечают! Глядите!
Действительно – другой луч мигал в ответ с еле различимой вдали башни – видимо, маяка. Луиза заметила, как Фабиан нервно поправил широковатые рукава и воротник своей заношенной, в разводах пота, блузы, будто готовился к важной встрече. Да и всех их ожидало свидание с неведомой судьбой.
Все были чрезвычайно напряжены, и только Чайка немного приободрилась – ей не терпелось покинуть судно. Павел и Нильс тихо спорили, стоит ли завязывать глаза Якобу. Чтобы их разговор не коснулся чужих ушей, Павлу пришлось нагнуться и сравняться ростом с бандитом.
– Нельзя рисковать, – бубнил Павел. – Руки руками, да и кляп не виден, пока не присмотришься. А вдруг стража?..
– Ты так корову на базар поведешь, а меня не учи! – Нильс потуже затянул кожаные ремешки, которыми подвязывал свои тонкие косицы викинга, как перед боем. – Думаешь, мне впервой?
– Нет, не думаю, – задумчиво протянул Павел и выпрямился так, что его собеседнику пришлось запрокинуть голову. – Но ведь не в Иберии, да? Что ты знаешь про местных и их порядки?
Нильс ухмыльнулся, обнажив темные провалы там, где должны были быть клыки.
– Знаю, что тут есть даже более прожженные шельмы, чем я. Не говоря уже о страже. Тут все покупается, сечешь? И кому надо – уже заплатили. Так что не трясись так, не то шлюпку потопишь.
В тот же миг, точно в ответ на его фразу, раздался протяжный крик:
– Шлю-упки! На-а воду-у!
Под неприязненными взглядами моряков труппа Крысиного Театра вместе со своим пленником разместилась в двух лодках, которые покачивались у борта на толстых канатах, закрепленных крюками. Луиза зябко обхватила себя за локти – безобразный Харон с бельмом на глазу в числе прочих гребцов снова готов был взяться за весло, чтобы сопроводить их на берег.
Темнота стремительно отвоевывала небо у гаснущего дня, и огни бухты засветились ярче.
Заскрипели тугие канаты, спуская шлюпки все ниже. Местами краска лохмотьями отставала от обшитых металлом бортов, которые неотвратимо вырастали над головами путников. Теперь «Росинант» казался громадиной, заслонившей горизонт. Почти беззвучно днища лодок коснулись воды, гребцы отцепили крюки и погрузили весла в черные волны. Цель долгого путешествия была уже близка.
Иберийский воздух встретил их на полпути, коснувшись обоняния чуждым горьковатым запахом то ли цветов, то ли брошенных в костер листьев. Приглядевшись, Луиза могла уже различить в тени скал очертания скромного поселения с домами непривычных форм. Они походили на осиные жилища, плотно прижатые друг к другу и наползающие на каменный склон. Самые дальние из домов были выдолблены прямо в скале.
Девушка обратила внимание, что у Чайки не было с собой никакой клади, в то время как сама она прижимала к груди мешок с пожитками и своей долей денег, припрятанных на дне в комке белья.
– А где твои вещи? – поинтересовалась Луиза шепотом.
– При мне, при мне. Как обычно. – Подруга красноречиво покосилась на свой вечный сливовый пиджак, и Луиза вспомнила про обилие потайных карманов, вшитых картежницей в подкладку. – А ты что как паломница с узелком? Дай помогу.
С этими словами она взялась за шнур от горловины и обвязала его вокруг талии Луизы на манер пояса. Узел показался девушке слишком сложным, чтобы распутать его самостоятельно.
– Вот! Так оно надежнее.
Тем временем Братья, которые оказались с ними в одной шлюпке, сосредоточенно возились с собственной поклажей. Что-то таинственно бренчало и перекатывалось в недрах их котомок.
Их друзья вместе с пленником оказались на борту другой лодки, державшейся впереди. Не было ни малейшей возможности заговорить с ними или услышать, о чем они беседуют между собой. Хотя, скорее всего, они плыли молча.

***

По мере того как приближался некогда недостижимый берег и выступали из тени очертания пирсов и рыбацких суденышек местных жителей, волнение переполняло грудь Луизы, как раскаленный воздух наполняет полость дирижабля. В какой-то момент она поняла, что не дышит.
Бухта безмолвно ожидала их прибытия. Не слышно было голосов домашней птицы, не лаяли собаки, не ржали кони. От этой тишины пересохло горло.
Вильнув в сторону, лодки проплыли мимо темного причала, и гребцы подняли весла на отмели, в нескольких метрах от берега. Там, выстроившись в неровный ряд, их ожидала дюжина мужчин, не меньше. Издалека их фигуры казались вбитыми в песок столбами из дерева, но эта неподвижность была обманчива. Им нужен был Якоб.
Повинуясь приказу старшего гребца, путники выбрались из шлюпок и оказались по бедро в нагретой солнцем воде. В этот момент Луиза позавидовала мужчинам, которым было не так сложно шагать в намокшей, отяжелевшей одежде, как им с Чайкой.
«Скоро все кончится, – твердила она себе, – скоро я забуду обо всем плохом. Начну новую жизнь».
Нильс вел пленника, крепко держа его за руки, связанные за спиной и приставив острие ножа к впадине на шее, под самым ухом. Несложно было догадаться, что за угрозы он шипит Якобу в затылок. Этого ли хотела Луиза, когда предлагала передать мошенника Краузе его врагам? Нет, ее воображение было не настолько живым, чтобы представить такую мрачную картину.
Наконец они ступили на сушу. Следом за ними вышел и косматый Харон, ожидая, что гребцам заплатят, и остановился у самой кромки воды.
Теперь труппа могла в деталях разглядеть встречавших их бандитов. Вся одежда последних говорила о том, что они принадлежат к одной группе и горды это подчеркнуть: одинаковые черные колпаки на головах, жилеты на голое тело и обрезанные чуть ниже колена узкие штаны. На икрах некоторых красовались крупные, ничем не скрытые татуировки, изображавшие крысиный след. Здесь их носили напоказ. Трое мужчин, стоявшие впереди остальных, повязали на лица яркие косынки, оставив на виду только глаза и брови.
– Стоять! – крикнул один по-кантабрийски, когда между ними оставалось не больше десяти метров. – Ни шагу больше!
Друзья переглянулись, а Нильс только сильнее стиснул рукоять ножа. Якоб замычал и дернулся в сторону, уходя от прикосновения лезвия.
– Мы люди Теодора Крысиного Короля! – так же громко отозвался Фабиан. – Нас должны встретить.
– Считай, встретили, – холодно ответил второй бандит.
– Так вы его заберете? – Расхрабрившийся Фабиан кивком указал на пленника.
– Сначала нам нужно убедиться, что вас не подослали. Покажите метки!
– Что, все? – уточнил Дюпон, дрогнув голосом.
За время плавания вся труппа успела узнать, что татуировка Чайки была фальшивой.
– Двоих достаточно, – отрезал тот, что заговорил первым. – Ты, болтун, и рыжая девка. Сюда. Босиком!
Только ощутимый тычок в спину от одного из Братьев вывел Луизу из оцепенения. «Рыжая девка» – это она. И сейчас она должна будет предъявить свою позорную татуировку, знак причастности к преступному миру. В противном случае…
– Ну, поживей там!
Девушка быстро сняла туфли и прошла вперед, чувствуя, как нагретый за день песок липнет к ногам. Фабиан немного отстал, так как провозился с обувью чуть дольше.
Бандит присел на корточки и склонил голову набок, пристально рассматривая рисунок на ее ступне. Затем царапнул След кривым ногтем. Луиза вздрогнула, но не от боли. Если бы на ее месте оказалась Чайка!..
Точно так же другой осмотрел татуировку на щиколотке Дюпона. Мужчины в косынках переглянулись.
– Чисто вроде. За вами следили?
– Мы на ваших глазах сошли с корабля, – терпеливо пояснил Фабиан. – С нами только гребцы «Росинанта». Ну так что, вести Краузе?
Снова обмен молчаливыми взглядами. Луиза отметила про себя, что иберийцы должны быть темноглазыми и смуглыми. Эти мужчины ни цветом глаз, ни акцентом не отличались от ее соотечественников. Беглые преступники, каторжники, разбойники. И она ничем не лучше их.
– Вы. Стойте здесь. Ты, – предводитель в косынке поднял руку, явно обращаясь к Нильсу, – веди! Медленно, чтобы мы все видели!
Солнце уже полностью погрузилось за горизонт, не оставив и отблеска. В темноте бледными пятнами выделялись лица и руки друзей Луизы. У лодок чья-то невидимая рука подожгла ряд факелов.
Не успел Нильс сделать и полудюжины шагов, как со стороны скал послышались выстрелы ружей и конский топот. Якоб резко вывернулся из хватки, побежал в сторону селения, но упал лицом в песок и попытался ползти, балансируя связанными за спиной руками. Нильс бросился было вслед за ним, но тут же ему пришлось отскочить прочь, чтобы не быть затоптанным гнедым конем.
– На землю, – закричал Фабиан и повалил Луизу. – Туда! За валуны!
Они едва успели скрыться за камнями. Над головами грохотали выстрелы и раздавались крики на смутно знакомом языке. Мелькали сапоги и подковы. Запахло порохом и железом.
– Нам нужно к остальным! – Луиза потянула Фабиана за ворот, потому что больше ни до чего не смогла дотянуться. – Мимо деревьев и в лодку!
Но стоило ей бросить взгляд туда, где раньше стояли ее спутники, как она вскрикнула и зажала рот ладонями.
Великан Павел корчился в набегающей пене приливных волн, прижимая к груди кулаки и отчаянно разевая рот, как рыба. Рядом с ним никого не было, только тело бельмастого гребца виднелось черной корягой.
Луиза попыталась дозваться Дюпона:
– В него стреляли! Мы должны ему помочь!
– Нас убьют! Все попрятались, видишь! – Фабиан еле удерживал ее в укрытии.
– Ты трус! – взвизгнула девушка и с силой лягнула его.
– Да, трус! Трус! Я хочу жить, и ты тоже хочешь!
Перед ними, затаившимися в густой тени, рухнуло тело, булькающее перерезанным горлом. Один из людей Крысиного Короля. Нильс, не отерев ножа, с ревом бросился обратно в гущу схватки, взрывая берег башмаками.
Ночь выла и скрежетала, грохотала и истекала кровью в жадный песок.
– Кто они? Кто эти люди? Они знали наверняка, на кого нападают. – От страха мозг Луизы заработал, казалось, быстрее обычного. – И Якоб…
– Головорезы Борислава, готов поклясться. – Дюпон тоже выглядел сосредоточенным. – Кто ж еще? Гляди! – Он, резко подавшись вперед, указал кивком. – Я вижу Рехта и Линкса!
Прищурившись, Луиза тоже заметила две почти одинаковых фигуры у причала.
– Мы должны добраться до кого-то из наших, – убежденно зашептала она. – Иначе мы погибнем, разделившись!
Фабиан помедлил с ответом, но вынужден был согласиться.
– Давай сначала подберемся к лодкам. Ты бежать сможешь?
Юбка Луизы от мокрого песка стала точно гипсовой. Девушке удалось извернуться, ухватить подол и разодрать его по шву до середины бедра – было не до приличий.
– Теперь смогу.
Как только они приготовились к спасительному рывку, раздались вопли:
– Alguaciles! Alguaciles! 
– Стража! – сообразил Фабиан. – Что теперь?..
– К лодкам, – решительно ответила Луиза. – Они не станут разбираться, кто мы!
И первой бросилась бежать, пригнувшись, чтобы шальная пуля не догнала ее в потемках.
Но Братья, не заметив, что к ним спешат свои, внезапно изменили направление и побежали к ущелью между скал, где можно было угадать тропу. Подавив возмущенный вопль, Луиза свернула следом. Она изо всех сил старалась держаться подальше от боя, в который уже вступили альгуасилы со своими старинными, но смертоносными орудиями, и все время оборачивалась, чтобы не потерять Фабиана.
Но тут перед ней возник из мрака всадник с горящим факелом в руке. Его белый конь, расписанный широкими полосами боевого рисунка, встал на дыбы, перебирая копытами в воздухе. Ибериец что-то прокричал, но Луиза не поняла ни слова и побежала прочь.
Петляя, как затравленная лиса, она уже почти достигла ущелья, где скрылись Линкс и Рехт, как вдруг босой ногой наступила на что-то скользкое. Ее колено пронзила боль – сустав на мгновение сошел со своей оси, но с хрустким щелчком вернулся.
Луиза упала.
Под ней было чье-то рыхлое тело, залитое словно бы горячими чернилами, так предательски ее подстерегшими.
Над ней было небо – бездонное и дикое, как омут.
Впереди была тропа, достигнув которой она надеялась спастись.
Позади раздался крик Фабиана, вдруг выбившийся из какофонии сражения.
И конский топот. Он приближался.
Превозмогая боль, осколком металла ворочавшуюся в ответ на каждое движение, Луиза вновь поднялась на ноги. Она спешила как могла, но все же опоздала.
Со знакомым хлопком там, где секунду назад были фигуры друзей, расцвело и расползлось, как опухоль, багровое облако дыма и краски. Чтобы сбежать, Братья использовали свое старое средство, которым в Хестенбурге разогнали толпу у ратуши.
Но девушка не потеряла надежду и, отчаянно хромая, устремилась к облаку – еще был шанс обнаружить друзей там.
– Луковка, сзади! – закричал Фабиан ей вслед.
Какая-то сила оторвала Луизу от земли, вцепившись в воротник и растрепавшиеся волосы. Ее швырнуло вверх, в сторону, вниз, вышибло воздух из легких. Мир перевернулся и помчал девушку вперед. Боль она ощутила только через пару секунд – та захватила все ее внутренности, резанула затылок и эхом отозвалась в вывихнутом колене.
Еще через миг пришло осознание – Луизу схватили и, как куль муки, перебросили через коня перед наездником. Девушка попыталась вырваться, но чужая рука держала крепко, придавив ее к взмыленному животному. До ножен было нипочем не дотянуться. Перед глазами мелькали земля, могучий белый бок в узорах да вспышки орудий и факелов.
Если сейчас упасть, то позвоночник треснет, точно ветка. Поэтому, подчинившись инстинкту, одной рукой она вцепилась в подпругу, сдирая в кровь костяшки, ломая ногти о пряжки и ремни.
Конь сделал круг по окровавленному пляжу и вернулся к ущелью, где уже улегся красный дым.
Повсюду лежали тела. Часть их уже стащили в кучу и подожгли на них одежду. Курган чадил и тлел. Женский вой, начавшийся с одной высокой скорбной ноты, разрастался, достигая вершин скал и улетая в небо. Один из коней потерял всадника и был ранен: он жалобно ржал и запрокидывал голову, но не мог подняться. Двое иберийцев заламывали Дюпону руки. Привиделась ли ей эта жестокая картина или так все и было?
Где остальные? Живы ли?
– Vámonos!  – громыхнул над головой голос ее похитителя, и выстрел из ружья в воздух вторил ему.
Их язык был так похож на александрийский, которым ее восемь лет мучили во дворце, что Луиза поняла – это приказ уходить. Связанного Фабиана взвалили на лошадь, точь-в-точь как ее саму.
– Vámonos! Jey-ya jey! Vámonos todos!  – откликались бандиты на властный призыв.
Глухой перестук множества копыт приближался. Предводитель развернул коня и первым въехал на тропу в ущелье. Не в силах повернуть голову вперед, Луиза видела только обступивший ее мрак каменных стен.

***

Шнурок на поясе распустился до предела, сполз вниз по ребрам, а сам мешок с вещами Луизы бил ее по лицу в такт галопу коня, не давая погрузиться в спасительное забытье.
Пощечина, пощечина, пощечина. Снова и снова. Проклятые деньги «Эрмелина», увесистые рулоны купюр, перетянутых тугими каучуковыми кольцами. Не скрыться, не уйти от мучительных раздумий.
«Вот твоя доля богатства! Вот твоя новая жизнь!» – зло думала девушка, безропотно принимая эти удары.
Бандиты останавливались только один раз, чтобы перевязать товарища, которому пуля впилась в руку. Он кричал и ругался по-иберийски, пока ее извлекали, но остальные ему не отвечали.
Душная ночь была безмолвна. Ущербная луна скупо освещала путь по открытой, безлесой местности, но Луизе удалось разглядеть во время того привала, что, кроме нее с Фабианом, пленников не было.
Дюпон был без сознания. Волнистые каштановые волосы маркиза грязью облепили его лицо. Было неясно, получил ли он какие-то увечья.
Как только с перевязкой было покончено и раненый со стоном взгромоздился на своего скакуна, бандиты связали Луизе ноги. Стреножили, как животное. Она притворилась, что потеряла сознание, как Фабиан, а потому избежала кляпа и других пут.
Скачка возобновилась.
Луизе было дурно, почти как Чайке в первые дни путешествия по морю. Цветные пятна перед глазами, сначала мелкие и редкие, напоминали теперь стаи пестрых бабочек. Это зрелище вызывало тошноту.
Когда-то давно… нет, недавно, всего полгода назад, она узнала о преступлениях своей семьи. Против родных, против страны, против народа. Мать, погубившая сестру, отец – убийца короля и государственный изменник, брат – безумный отравитель. Сама она представлялась себе чистой, затронутой злом лишь снаружи, но не внутри. Она скорбела об их грехах, стыдилась, горевала.
Теперь в этом не было нужды – ей доставало собственных проступков. Все ее друзья сгинули, а она не пришла к ним на помощь, думая только о своем спасении.
Линкс и Рехт исчезли. Ни следа хрупкой Чайки. Нильс, должно быть, лежал в основании пирамиды из тел на берегу. Всех разметало, как взрывной волной. А Павел… Бедный Павел! Как долго будет надеяться его жена, что в один день он возникнет на пороге, заслонив громадной фигурой весь мир?.. И для того ли Луиза ненадолго переживет его, чтобы оплакать?
И Олле. Если бы он только был с ними, если бы он только был жив! Слезы заструились по вискам, теряясь в волосах.
В какой-то момент общий галоп сменился трусцой, и к похитителю Луизы приблизился другой всадник. Он о чем-то спросил. Девушка не смогла перевести вопрос, но в нем прозвучало слово «два» или «двое». Должно быть, речь шла о пленниках. Луиза напрягла иссякающие силы разума и прислушалась, что скажет главарь, решая их судьбу.
Вожак долго думал над ответом, но все равно его слова показались ей туманными и почти издевательскими:
– Пусть решает Дьявол.

#3. Пустой постамент

Пальцы служащего таможни скорее напоминали пальцы механика, чем клерка. Подушечки были покрыты сетью мельчайших черных трещин, которые не отмыть самой упорной возней с мылом и щеткой. Что это? Машинное масло? Уголь? Как бы то ни было, они не оставляли следов на документах, которые таможенник рассматривал, сосредоточенно сопя.
Сам Юстас тоже пристально вглядывался в тонкую книжицу в обложке из зеленой тисненой кожи – если бы не она, в глаза бы сразу бросились новизна картона, идеально прямые углы и прочие признаки свежего документа.
Но краска печатей и чернила надписей все равно выглядели слишком свежими. Юстас даже придумал оправдание на случай, если таможеннику придет в голову обратить на это внимание. «Паспорт был украден в прошлом году. Я прошел все официальные процедуры, чтобы получить новый документ», – эта фраза повторялась у него в голове, словно написанная на ободе вращающегося колеса, на котором конец предложения почти сливается с его началом. «…новый документ. Паспорт был украден…», – твердил в уме Юстас. Эта фраза была его оберегом, его молитвой. Юстасу было чего страшиться.
Медный чайник на газовой плитке за спиной таможенника зашелестел, закипая, но тот не обращал на него внимания. В торжественном молчании он продолжал мусолить страницы документа, вглядываясь в каждую строчку. Разумеется, паспорт не был подделкой в полном смысле этого слова. Герцог Спегельраф был слишком предусмотрителен, чтобы дать своему ассистенту фальшивые бумаги, которые могли привлечь внимание властей. Фальшивым в новом паспорте Юстаса было только его новое имя.
– Герр Магнус Берч, значит, – протянул наконец таможенник. – Тридцать шесть лет, холост… Пошлина уплачена, – он не спрашивал, просто повторял вслух то, что видел.
Юстас приготовился было отвечать на вопросы, но их не последовало. Только тихо хрустнула бумага, когда неуклюжие пальцы перевернули очередную страницу. Ассистент герцога почувствовал, как возвращается прежняя нервная дрожь, которую, он думал, удалось обуздать за пять дней бегства из столицы к самому захудалому пограничному пункту. Сюда, должно быть, и новости приходят на полмесяца позже.
Спасительная фраза об украденном документе улетучилась, стоило ему вспомнить о том, как они с герцогом добирались сюда.
Пять дней они путали следы. Почтовые кареты, дилижансы, омнибусы. Пять дней почти полного молчания. Патрон никогда не отличался разговорчивостью, но здесь превзошел самого себя, словно каждое произнесенное слово отнимало у него месяц жизни. Поначалу Юстас недоумевал. Позже злился. В конце концов он начал бояться.
Оставшись наедине с собственными мыслями, Юстас сполна распробовал их горечь. Покушение на президента и убийство полицейского тревожили его гораздо меньше, чем то, что Ян видел последним.
А Юстас видел глаза Яна в тот момент. Мальчишка навсегда запомнит старшего брата таким: ослепленным властью оружия, целящимся в раненого офицера. Нажать на курок было проще, чем вспоминать об этом.
Но перепуганный выстрелами Ян, труп с простреленной шеей и взбешенный Жоакин Мейер отходили в тень, когда Юстас вспоминал о приказе герцога: патрон приказал ему убить его, герцога, сына, которому хватило глупости перейти на сторону народного правительства. Возможно, молчание Спегельрафа было вызвано тем, что Юстас не смог исполнить приказ.
Еще в раннем детстве, когда Юстас только начал осознавать себя чем-то отдельным от матери, он понял, что отличается от других детей. Он не был шумным и суетливым, общительным или, что хуже, болтливым. Изо всех сил он старался быть похожим на тот далекий идеал взрослого, каким тогда казался отец.
Но Юстас рос и замечал в отце все новые и новые недостатки. Идеал начал блекнуть, пока вовсе не потерялся в несуразностях рутины. Но Юстас уже знал, чего стоит добиваться.
Когда он впервые встретил герцога, тот еще занимал пост Верховного судьи Кантабрии. Он был ближе всего к образу собранного, невозмутимого мужчины, к какому Юстас Андерсен стремился долгие годы, дав ему гордое имя – «сверхчеловек». Герцог не проявлял эмоций и не бросался словами. Юстас многим рискнул, чтобы стать его ассистентом. А позже – шпионом.
Но пять дней молчания и невозмутимости после того, как он приказал убить собственного сына… Юстас начал сомневаться: а человек ли герцог Спегельраф?
Сжав трясущиеся крупной дрожью руки, он обернулся на патрона. Тот уже прошел собеседование по поводу пересечения границы и ожидал Юстаса на жесткой скамье, покрытой лаком поверх всех неровностей и бугров. В его уверенных руках была вечная записная книжка в темно-зеленой обложке. Страницы в ней были исписаны мелким ровным почерком, но Юстасу не удалось бы прочитать ни строчки – герцог явно использовал некий шифр. Его спокойствие было спокойствием огромной ящерицы на камне.
– Та-ак… – подал голос таможенник.
Но продолжения вновь не последовало. Вода в чайнике с гнутыми боками загудела чуть громче. Герцог перелистнул еще одну страницу. Юстас разжал влажные пальцы и снова стиснул их.
Не объяснив ни цели, ни причин, этот безмолвный истукан сделал его частью своих планов и преступлений. Сломал ему жизнь и карьеру, не предложив ничего взамен. И притащил его в эту глушь, к читающему по складам остолопу и его чайнику. Шелест бумаги в фальшивом паспорте звучал в унисон страницам записной книжки герцога.
Юстасу хотелось закричать. Всего три коротких вопля вроде тех, которыми олени предупреждают сородичей об опасности.
Тут чайник пронзительно засвистел, и гнетущая бумажная тишина рассыпалась. Таможенник точно очнулся от своей бюрократической дремоты и поспешил к плитке, заложив паспорт толстым пальцем ровно посередине. Юстас почувствовал, что гнев и тревога разом покинули его, как звенящий пар. Он просто устал и потерял самоконтроль.
Когда служащий вернулся за стол, загроможденный гроссбухами и папками в чернильных кляксах, ассистент герцога был готов взять ситуацию в свои руки.
– Я так понимаю, главным вопросом остаются цель и срок визита в Малые Земли? – начал он. – Но, как умный человек, вы понимаете, что они совершенно идентичны целям и сроку моего начальника, герра Кайсера. То есть цель – заключение торговых сделок на территории различных феодов. При герре Кайсере я состою счетоводом.
– А-эм-м… – приподнял косматые брови таможенник. – А сроки?
– Сроки зависят от сговорчивости наших партнеров. От двух до пяти месяцев.
Служащий помедлил еще минуту, осмысляя полученную информацию, а после подышал на прямоугольную печать, поставил в документах красный оттиск и вписал в него тот же срок, что и герцогу Спегельрафу до этого – полгода. Наконец он встал, протянул паспорт Юстасу и вытянулся по всей форме, готовясь произнести стандартную фразу при пересечении границы:
– Куда бы вы ни отправились, Кантабрия ждет вас обратно.

***

Малые Земли, которые также обобщенно называли феодами, представляли собой лоскутное одеяло крошечных государств, баронств и прочих мелких земельных наделов, которое постепенно перекраивалось войнами и браками между соседями. Сколько феодов было точно – никто не мог сказать. Достоверно было известно лишь одно: каждый мало-мальски обеспеченный кантабриец студенческого возраста отправлялся туда в разгульное паломничество, один либо в компании таких же шумных молодых друзей.
Причин на то было две. Первой был привлекательный курс гульдена относительно всех местных валют. Другими словами, обладая даже незначительной по столичным меркам суммой, можно было почувствовать себя королем. Королем очень пьяным, ведь в каждом феоде обязательно был «собственный» напиток, сваренный местными мастерами по «секретному» рецепту, передаваемому из поколения в поколение. И хотя все эти виды густого травяного пойла мало чем различались между собой, заведений, где их подавали со своеобразной наивной помпезностью, было более чем достаточно.
Второй причиной были женщины. Точнее, их доступность. И дело было даже не в мизерной стоимости услуг продажных девок, а в том, с какой готовностью местные землевладельцы, в том числе очень богатые, готовы были породниться с гражданином Кантабрии. Юстас лично знал пятерых дворян, соблазнившихся перспективой стать «царьком одного холма». Это было еще до переворота, и тогда он посмеивался над их решением.
Юстас посещал Малые Земли лишь однажды. Едва ли что-то заставило бы его оторваться от изучения александрийских трактатов по юриспруденции, если бы не знакомство с первокурсником Леопольдом Траубендагом. Нынешний секретарь президента всегда был привязчив, как щенок. Если не сказать – навязчив. С большим облегчением Юстас прекратил бы это общение, но было в Леопольде какое-то бесхитростное, щедрое обаяние баловня судьбы. Это были два самых беспорядочных и беззаботных месяца в жизни Юстаса. Это было еще до того, как Леопольд загорелся идеей собственной колонки в газете и был изгнан. Задолго до того, как встретил Мейера.
Так или иначе, но тот самый вояж по Малым Землям не затронул феода, в котором оказались они с герцогом. Последние конфликты из-за пограничных земель, несущественные для такого могущественного соседа, как Кантабрия, отгремели здесь около века назад, но эхо до сих пор звучало в Бодегани. Не поля, а погосты. Не величественные руины старинных крепостей, а обугленные каменные остовы. Не город, а городишко с деревянной пожарной колокольней, проступивший за мутными стеклами экипажа.
Юстас, измотанный долгой дорогой, понадеялся было, что здесь их ждет ночлег, но вскоре понял, что ошибся. Герцог, едва они покинули переполненный дилижанс, тут же направился к зданию железнодорожного вокзала. Оно совмещало в себе и зал ожидания, и билетную кассу, и лавочку, где путешественники могли купить необходимые мелочи.
Скорее по привычке, чем по собственному желанию он зашагал следом за патроном. Мысли Юстаса обращались то к выкрашенной желтой краской харчевне с непроизносимым названием, то к горячей ванне и бритью, без которых он не привык обходиться так долго. Герцог наклонился к окну билетера и обратился к нему на наречии, понятном во всех феодах. Юстас умел на нем изъясняться, но не так бегло, как герр Спегельраф: до того как посвятить себя букве закона, тот служил ассистентом при кантабрийском после. Это могло бы стать началом блестящей карьеры дипломата, но по каким-то причинам не стало.
Из разговора с угрюмым билетером, обладателем кривого носа и подслеповатых болотно-зеленых глаз, Юстас понял, что отдыха не будет еще несколько дней. Их путь лежал в Валликрав, город-крепость, расположенную в самом сердце Малых Земель. Справившись о ближайшем поезде до Валликрава и купив билеты, герцог наконец обратился к ассистенту. Впервые за долгое время.
– У тебя есть шесть часов. Делай, что нужно. Вот деньги. – Он извлек из нагрудного кармана небольшое портмоне и протянул его Юстасу. – Если через шесть часов тебя не будет на перроне, я уеду один.
Как обычно, он не произнес ни единого лишнего слова, не сделал ни одного жеста из тех, которые обычные люди совершают рассеянно или по привычке, выдавая свои тайные помыслы и эмоции. Тем не менее Юстас испытал почти облегчение, получив указания столь четкие, что они не нуждались в пояснениях.
Но все же он спросил:
– А вы? Где вы проведете половину дня?
Герцог взглянул на него как на слабоумного, пробормотавшего что-то на своем языке.
– Я буду здесь, – отрезал он и отвернулся, прекращая разговор.
Только коснувшись засаленной дверной ручки харчевни, Юстас позволил себе обернуться и увидел у бензинового фонаря одинокую сухопарую фигуру Фердинанда Спегельрафа, не гнущуюся под резкими порывами пыльного ветра.

***

После обеда, который камнем лег в сжавшийся от тягот путешествия желудок, хозяин харчевни предложил ему снять комнату. Но Юстас ограничился едва теплой ванной, расплатился и покинул заведение. До назначенного времени было еще около четырех часов, но о том, чтобы вернуться на станцию, не могло быть и речи.
Первым делом он разыскал лавку, где торговали газетами. Помимо газет, там продавались мотки цветных ниток и липкие пряники с изображением бегущего зайца. Юстас бегло проглядел заголовки. К счастью, в пограничном городке торговали и кантабрийской прессой. Газеты говорили о событиях даже более давних, чем он полагал: ни слова о террористах и покушении. Это значило, что он, беглый преступник, мог спокойно исследовать Бодегань, не опасаясь местной полиции или слишком цепких взглядов.
В любом незнакомом городе, особенно провинциальном, легче всего найти главную площадь: достаточно идти по самой широкой улице и не сворачивать. Там Юстас обнаружил пустующий постамент памятника, окруженный полудюжиной скамеек, и чахлое подобие сквера. С постамента было сбито имя человека, в честь которого воздвигли памятник. Угадывались только буквы «П…р М…».
По пути Андерсен успел купить небольшую бутыль терпкого темно-коричневого бальзама в мятой бумажной обертке. Дальше идти не имело смысла, и Юстас впервые за долгое время сделал то, чего хотелось именно ему: сел на скамью в тени кленов, откупорил бутыль, сделал большой глоток и закрыл глаза, ожидая, пока первая горячая волна распространится от горла по всему телу. Когда это произошло, он почувствовал, как лопнуло первое стальное кольцо из многих, сковавших ему грудь. Для закрепления эффекта целебного, по словам продавца, бальзама ассистент герцога ополовинил бутылку еще тремя жадными глотками. Густой, как ликер, и крепкий, как шнапс, бальзам погасил неотступный звон в ушах и, казалось, улучшил зрение.
Спустя полчаса Юстас чувствовал себя скорее окрыленным, нежели пьяным. Он глянул на уличные часы и обнаружил, что у него осталось еще довольно свободного времени. Андерсен привык к расписанному по минутам дню – а теперь не имел никакой конкретной цели. Эта мысль, как на крючке, вытянула за собой другую, еще более ошеломляющую: он мог не возвращаться к герцогу.
Он мог выйти из игры прямо сейчас.
Слова, сказанные патроном, тут же приобрели новый смысл – тот предлагал Юстасу сделать выбор, чтобы больше не оглядываться в сомнениях.
Как оглушенный, Юстас с трудом поднялся на ноги и попытался пройтись, но бальзам сыграл с ним злую шутку – пришлось сесть обратно. Андерсен спрятал лицо в ладонях. Ему не раз приходилось делать судьбоносный выбор. И все развилки, которые он проходил так гордо, так уверенно, привели его на эту площадь с пустым постаментом.
Стоило ли здесь остаться? Или бежать в глухой феод, воспользоваться фальшивыми документами и деньгами Спегельрафа, наняться стряпчим в небольшую контору, а после – открыть собственную практику? Жениться на местной женщине, с детства послушной тяжелой мужской руке, завести детей… Прожить жизнь Магнуса Берча.
Внезапно он испытал отвращение к себе, граничащее с тошнотой.
Нет, не к себе. К проклятому Магнусу, который пытался занять его место в мире.
Юстас Андерсен встал, восстановил равновесие и зашагал обратно. К железнодорожному вокзалу. К поезду на Валликрав. Неважно, что скажет герцог на его преждевременное возвращение. Важно, что на главную площадь ведет только прямая дорога.

***

Казалось, возвращение Юстаса если не сблизило их с патроном, то разбило преграду, выросшую между ними в день бегства из Хестенбурга. Нет, Спегельраф не превратился в добродушного дядюшку из тех, что охотно делятся скабрезными историями своей юности и покровительственно похлопывают молодых людей по спине. Герцог всего лишь вернулся к прежней манере поведения, сдержанной, но вполне для него естественной.
Уже в поезде он снизошел до краткого пояснения собственного плана. В Валликраве им предстояло разыскать единственного человека, к которому герцог мог обратиться без риска быть переданным властям Республики. К его прежнему начальнику, бывшему послу Кантабрии – Эриху фон Клокке. Некогда тот был изгнан из страны за поступок, о котором герцог отказался говорить. Герру Эриху удалось найти место в Малых Землях, а потому он мог быть полезен.
Кроме того, он был единственным из того зашифрованного списка в записной книжке, кто еще не умер.
Валликрав был одним из городов, выросших из могучей крепости, пережившей множество осад. Раньше вокруг толстых стен ютились хижины бедняков, но сейчас город выплеснулся за пределы ограды, растекся по долине и продолжал разрастаться, как и полагалось торговому улью.
Валликрав пахнул дегтем, прогорклым салом и смердел канализацией. Он точно на полвека отстал от любого из городов Кантабрии. Но подобное путешествие по времени не смущало герра Спегельрафа, и Юстас тоже старался не подавать виду.
Они с герцогом остановились в гостинице, расположенной в старинной части города, где дома прилегали друг к другу плотно, будто книги на полке. Все они принадлежали разным эпохам, через которые прошла крепость. Был поздний вечер, и сторожа с колотушками прошли по улицам, громогласно объявляя о конце рабочего дня. Юстас уснул еще до того, как эхо рокочущих возгласов и деревянного перестука растворилось в гаснущем закате за окном. Ему ничего не снилось.
На следующее утро он встретился с патроном в ресторане гостиницы, где подавали ранний завтрак. Герцог жестом подозвал заспанного официанта и сделал заказ для себя и ассистента. Кроме того, он потребовал свежую газету. Не дожидаясь, пока Юстас сформулирует максимально толковые вопросы, Фердинанд Спегельраф изложил план на день – им необходимо было посетить городскую ратушу и бургомистра Валликрава, чтобы связаться со старым знакомым, так как он не знал, какую именно должность тот успел отвоевать у местных на сегодняшний день. Герцог отметил, что бургомистром мог оказаться сам фон Клокке.
Пока Юстас пытался разгадать состав экзотического месива в тарелке, похожего на студень из свинины с сухофруктами, герцогу подали газету и крошечную чашку кофе. Андерсен ожидал услышать шелест газеты, но над их столиком повисла вязкая тишина. Он поднял голову и похолодел: лицо герцога искривилось в дикой гримасе, губы растянулись, а светло-голубые глаза болезненно заблестели. Первой мыслью Юстаса было, что патрона хватил удар, вызывающий судорогу лицевых мышц. Через несколько секунд он понял – Фердинанд Спегельраф улыбался.
– Ха, – наконец произнес герцог. – Это не то, на что я рассчитывал. Но тем не менее… – Он прервался на полуслове и отвернулся к большому окну с частым переплетом, за которым уже клокотал утренний Валликрав.
Юстас медленно отложил вилку и промокнул губы салфеткой. По затылку и спине струился жгучий ледяной пот.
– Вы позволите? – Он указал на газету.
– Да, – равнодушно отозвался герцог, не глядя на него. Жуткая ухмылка человека, не привыкшего улыбаться, до сих пор подрагивала на тонких бледных губах, углубляя борозды морщин.
С осторожностью, с какой берут в руки нечто взрывоопасное, Юстас перетянул ворох сероватой бумаги на свою сторону стола – и на первой же полосе увидел причину необычного поведения герцога. Не потребовалось глубокого знания языка Малых Земель, чтобы перевести кричащий заголовок: «Премьер-министр Кантабрии Жоакин Мейер убит врагами Короны! Ее Величество Агнесс Линдберг-Спегельраф обвиняет бывшего Верховного судью!».
Одно только заглавие статьи дало Юстасу больше информации, чем он мог осмыслить. Он сделал глубокий вдох, полностью опустошив легкие. Теперь ассистент герцога мог анализировать данные.
Во-первых, Мейер убит. Не ими, ведь покушение потерпело фиаско из-за предательства капрала Вульфа. Во-вторых, Агнесс реставрировала монархию и правит вместо больного мужа, старшего сына герцога. При этом обвиняя герцога в убийстве. И этой кукле хватило разумения и характера, чтобы все осуществить? Нет. Ею явно кто-то руководил. Кто – военные, гильдии? Несомненно, кто-то из них.
Юстас хотел было изложить свои предположения и выводы патрону, но смог лишь выдавить жалкое:
– Это же не… – Горло его сжалось, едва позволяя дышать. Он поспешно схватился за чашку с остатками кофе.
– Действительно, – неожиданно согласился герцог. – Это не наших рук дело. И, хоть власть оказалась в руках моей невестки, это не дает мне никаких преимуществ. Но в перспективе… – Он снова умолк, не желая озвучивать мысли.
Юстас ждал.
– Идем. – Герр Спегельраф щелкнул пальцами и велел слуге подать извозчика. – На наш первоначальный план это не влияет.

***

Ожидания герцога оправдались и не оправдались в равной степени.
Нынешний градоправитель принял их почти без промедления, едва ему передали краткую записку от герра Спегельрафа. Юстас не видел, что было в той записке, но ее содержание явно впечатлило пана бургомистра. Их с герцогом быстро провели по спиральной лестнице мимо зала суда на первом этаже и зала заседаний городского совета на втором. Андерсену подумалось: снаружи ратуша выглядела гораздо меньше, чем была на самом деле. И тем не менее, даже совмещая в себе функции Судейской коллегии, администрации и приемной бургомистра, это здание напоминало коровник по сравнению с величественной ратушей Хестенбурга, разрушенной террористами.
В кабинете, где их приняли, были беленые стены и низкий потолок с толстыми балками. Бургомистр, плотный, краснолицый, с окладистой русой бородой с проседью, какую носили все богатые мужчины Малых Земель, встал из-за широкого стола, где пресс-папье было больше, чем бумаг, и шагнул к гостям. Когда он заговорил, мешая родные слова с кантабрийскими, Юстас понял – это не Эрих фон Клокке.
– Вот уж удивили, герр Спегельраф! А вы все молодцом, молодцом. – Быстрым движением пан бургомистр сгреб узкую ладонь Фердинанда в свои лапищи и энергично потряс. – Здравы будьте, – бросил он Юстасу и тут же деловито уточнил у патрона: – Убежище или транзит? Скажу сразу, убежище – это не к нам. При всем уважении… Присядем, что ж мы у порога, как нелюди какие.
– Транзит, – скучливо скривился герцог. Похоже, его раздражали панибратские замашки собеседника. – Если так можно сказать. Я кое-кого ищу. После этого сразу покину этот феод.
– Кого же? – Пан бургомистр продолжал улыбаться, демонстрируя ряд мелких желтых зубов, но глаза его неприятно сузились.
– Меня интересует, какую должность занимает теперь пан Горан Радев. И где я могу его найти.
«Значит, фон Клокке также пришлось взять другое имя».
Эта мысль немного успокоила Юстаса.
– Так в отставке уже третий год! Благодетель наш… Как передал мне пост, так и покинул город. Говорит, не по возрасту уже такая должность, такая ответственность. Захотел, говорит, спокойной старости. – Градоправитель развалился в кресле и потянулся к роговой трубке и кисету. – Но! Не сказать, чтобы вовсе от дел отошел. Советует, письма пишет. И в целом… помогает.
Все же герцог не ошибся – фон Клокке действительно какое-то время правил Валликравом. Пан бургомистр сосредоточился на забивании трубки, игнорируя пристальный взгляд Фердинанда, ожидавшего ответа и на второй вопрос.
– Я бы хотел нанести ему визит. Срочно, – с нажимом произнес герцог.
Бургомистр явно сомневался.
– Герр Спегельраф… Вы же не за счетами какими? Пан Радев мне ценный партнер и советчик. И если у вас к нему какие-то старые претензии…
– Я похож на иберийца, задумавшего вендетту? – Герцог презрительно поднял брови. – Нет, пан Радев мне за тем же, зачем и вам. Мне нужен совет.
Бургомистр вновь погрузился в размышления и нервно запыхтел трубкой. В повисшей тишине слышалось, как тучная муха с зудением бьется в оконное стекло. Юстас, все еще стоя в стороне, наблюдал за герцогом, а тот наблюдал за бургомистром, сложив по привычке ладони.
Наконец правитель Валликрава сдался и поднял взгляд на визитеров.
– Не знаю, какого рода знакомство связывает вас с паном Гораном. Но вижу, зла вы на него не держите. Так что… окажете услугу?
Герцог промолчал, ожидая продолжения.
– Для общей пользы, – хмыкнул бургомистр. – Мне нужно передать пану Горану некую корреспонденцию. Я вручаю ее вам, а также отряжаю служебную карету с курьерской грамотой. Как вам?
– Магнус, – не поворачиваясь к ассистенту, ответил герцог. – Магнус послужит курьером Валликраву и лично вам, пан бургомистр. А я буду его сопровождать.
– Почту за честь. – Юстас сдержанно поклонился.
Бургомистр водрузил трубку на серебряную подставку и хлопнул ладонями по столешнице.
– Добро. – Он подал Юстасу знак, и тот приблизился.
Так работают все ассистенты: смотри и молчи. Говори, когда к тебе обращаются. Выполняй, что поручено. И учись.
Градоправитель смерил его взглядом, более пристальным и изучающим, чем раньше. Потом выдвинул ящик, извлек из него узкий конверт, запечатанный сургучом с оттиском городского герба, положил на стол и придвинул к Юстасу.
– Лично в руки. – Бургомистр постучал пальцем по сургучу. – Раз уж вы служите пану Спегельрафу, то понимаете, что это значит.
Герцог встал, справедливо рассудив, что разговор с бургомистром окончен.
– Не будем терять время.
– Верно, – согласился бургомистр и тоже поднялся на ноги. – Тем более путь вам предстоит неблизкий.

***

Несмотря на то что езда по разбитой ухабистой дороге не располагала к отдыху в пути, герр Спегельраф заснул, как только начало смеркаться, запрокинув голову и привалившись к обтянутой тканью спинке жесткого сиденья.
Юстас не мог спать. Когда свет за окном совсем померк, он не выдержал и слегка открутил вентиль газового рожка, которым предусмотрительно была оборудована курьерская карета. Затем он присмотрелся к патрону – не разбудил ли его свет? Но тот был слишком вымотан, чтобы реагировать на такие мелочи. Его шея, чисто выбритая и покрытая морщинами, как годовыми кольцами, казалась тонкой и хрупкой над накрахмаленным воротничком, давно потерявшим форму. Герцог тихо дышал. Юстасу впервые пришло в голову, как стремительно постарел Фердинанд Спегельраф.
Их с герцогом небольшой багаж легко поместился в сундуке на крыше экипажа, но небольшой саквояж с ручной кладью Андерсен оставил при себе. Теперь, убедившись, что ему не помешают, он извлек из бокового кармана конверт, адресованный пану Горану Радеву. То есть Эриху фон Клокке, бывшему послу Кантабрии, преступнику и изгнаннику.
Юстас перевернул конверт. Его форма была практически неотличима от тех, что использовали в Комитете, а позже и в канцелярии президента Мейера: бумажные швы соединены тем же клеем, что и обычные письма. Юстасу довелось вскрыть не меньше сотни подобных конвертов и запечатать их обратно, не вызвав подозрений. У него не было причин вскрывать это послание, но, начав шпионить на герцога, он часто слышал от него фразу: «Лучше обладать информацией, чем не обладать».
Смотри, молчи и учись. Кое-чему Юстас научился.
Дорожная бритва помогла ему разделить слои бумаги – клей иссох, и это не составило труда. На колени Юстасу выскользнуло три листа. Один был письмом от бургомистра, написанным чрезвычайно неровным почерком. Ничего любопытного оно не содержало, кроме туманных благодарностей и надежд на дальнейшее сотрудничество. Вторым листом оказался отчет о поставке серебра из рудника пана Радева на нужды валликравского монетного двора. Третьим стал банковский вексель на солидную сумму.
Аккуратно запечатав конверт, Юстас задался логичным вопросом: используют ли в Валликраве серебряные монеты? И сам на этот вопрос ответил.

***

Конверт покоился в саквояже, сургучная клякса с оттиском осталась непотревоженной. Тайное знание заняло свое место в голове Юстаса, хотя он еще не знал, как оно ему послужит.
На рассвете, когда до прибытия в поместье фон Клокке оставалось около часа, герцог проснулся, хмуро выглянул в окно и принялся педантично приводить себя в порядок. Юстас заметил некоторую нервозность в его движениях, когда тот пристегивал последний свежий воротничок и крепил к пуговице темно-синего жилета цепочку карманного хронометра. Это удивило ассистента. В последний раз герцог был так встревожен во время неудавшегося покушения, когда пришлось брать заложника.
Отметив внешние проявления его тревоги, Юстас сложил факты и пришел к закономерному выводу: герцог не хотел предстать перед своим бывшим патроном сломленным чередой неудач. Фон Клокке раньше служил послом и должен был быть весьма наблюдателен, поэтому каждая деталь обретала дополнительное значение.
Когда солнце вызолотило обширные поля, на которых уже тянулись к небу свежие стебли, экипаж въехал на земли поместья. Дорога здесь была заметно ровнее.
Юстас услышал звонкие голоса, в унисон тянущие народную песню, то ли печальную, то ли жизнерадостную. Он выглянул в окно и заметил толпу босоногих девушек в высоко подоткнутых платьях. Крестьянки, шагавшие вдоль дороги, несли в загорелых руках охапки полевых цветов и толкались, покачивая разлапистыми венками из папоротника на головах. Заметив приближающийся экипаж и бледное лицо Андерсена в окне, девушки остановились и помахали руками, выкрикивая что-то игривое. Юстас раздраженно задернул штору, хоть в этом не было никакой необходимости.
– День Солнцестояния, – коротко пояснил герцог и еще раз поправил кипенно-белые манжеты.
Уже когда экипаж миновал внутреннюю ограду и ее привратника, Юстас понял, что упустил немаловажную деталь: он не попытался разглядеть, есть ли в этом поместье что-то хоть отдаленно напоминающее серебряный рудник, упоминавшийся в сомнительном документе. Он дал себе слово выяснить это позже.
Колеса зашуршали по гравию подъездной дорожки, и вскоре карета остановилась прямо перед главным входом в усадьбу пана Радева. Лицо герцога более не отражало тревоги. Оно приняло обычное хладнокровное выражение. Перенял ли он его от своего патрона или же это было его собственной чертой?
Ответ на этот вопрос распахнул двойные двери с приветственным возгласом, едва герцог вышел из экипажа. Юстас отвлекся от багажа, обернулся и увидел пожилого толстяка с подвитыми густыми усами, облаченного в традиционный домашний халат и красный бархатный колпак.
– Фердинанд, мой мальчик! – провозгласил старик, помахивая свернутой в трубку газетой. – Я жду вас уже второй день, а вы опоздали к завтраку! Ваш юный друг, должно быть, тоже проголодался.
Маска невозмутимости герцога дала трещину уже на снисходительном обращении «мальчик». Он на секунду скривился, но тут же взял себя в руки и почтительно снял шляпу.
– Доброго дня и долгих лет, пан Горан. Мы…
Он не успел договорить, как Эрих с неожиданной для его лет и комплекции прытью спустился по невысокому каменному крыльцу и заключил герцога в неловкие объятья. Фердинанд был выше своего бывшего патрона почти на голову.
Юстас с пяти шагов почувствовал сильный запах пудры, исходящий от хозяина усадьбы.
– И все же вы задержались, – притворно-сердито продолжил фон Клокке. – Когда вчера я получил свежую газету, то сказал жене: «Стася! А не стоит ли гость прямо за нашими воротами?» – Он рассмеялся собственной шутке. – Я даже отправил человека проверить!
Наконец он прекратил похлопывать окаменевшего Фердинанда Спегельрафа по спине и плечам. Юстас обратил внимание, что они выглядели почти ровесниками.
– А, это твой ассистент! До чего же славная традиция обучать юные умы, передавать опыт! – Эрих схватил сразу обе руки Юстаса и энергично потряс их. – Ну, гости в дом!.. Стася, наливку! – крикнул он через плечо в открытые двери.
– Вы же понимаете, что нас привело к вам дело, пан Радев? – процедил Фердинанд, раздраженный излишне эмоциональным приемом.
Острый проницательный взгляд преобразил румяное лицо беззаботного эпикурейца, а пухлогубая улыбка обернулась ухмылкой. Наваждение длилось всего секунду.
– Ну-ну, – Эрих покачал головой, – ты же не думал, что в уединении мирной сельской жизни я утратил разум? Ты же знаешь – сколько бы лет ни прошло и где бы мы ни были… Слуги государства бывшими не бывают.

#4. Невеста мертвецаъ

Звук был незнакомым.
Верней, не так. Если его, повторяющийся, рваный и пронзительный, можно было записать по буквам, он стал бы словом из красочной книжки, какие были у нее в детстве. Очень давно, еще в Виндхунде.
Голова гудела, как пожарный колокол, а шея ныла после вчерашней скачки. Саднил затылок, с которого будто содрали кожу. Кончики пальцев горели. Колено напомнило о себе врезающимся в сустав ножом, когда Луиза попыталась пошевелить ногой.
Со стоном девушка открыла глаза. Звук повторился, вибрируя самой верхней нотой. У грубой глинобитной стены напротив сидел Фабиан. Половина его когда-то привлекательного лица превратилась в сплошной синяк густо-фиолетового цвета с багровой каймой на лбу и подбородке. Бледную щиколотку в потеках сизой грязи обхватывала широкая стальная полоса кандалов. Цепь от них, толщиной в Луизино запястье, крепилась к массивному кольцу в стене.
– Паршивое утро, – не то поприветствовал, не то констатировал Дюпон. – Привыкла вставать с петухами? – Дрогнув лицом, он дотронулся до ребер. – Вот только эта тварь горланит уже второй час.
В подтверждение его слов петух за окном прокукарекал снова. Солнечные лучи лились на земляной пол и низкие деревянные перегородки из двух ничем не забранных отверстий под самым потолком.
Язык Луизы распух, поэтому она не ответила. Опираясь на руки, покрытые бурой сукровицей, девушка попыталась сесть – и почувствовала, что прикована к другой стене, как и ее спутник. Ее это не удивило.
В некоем отупении Луиза принялась осматривать себя. Черный стилет, подарок Олле, исчез вместе с ножнами. Не было и вещевого мешка с ее дневником и деньгами. И в этом тоже не было ничего неожиданного. Хоть и мерзко, что кто-то из бандитов, кроме прочего, вытряхнул оттуда скромный запас застиранного нижнего белья. Впрочем, сейчас было важно не это.
Вывихнутое колено покраснело и распухло, но все же сгибалось. Девушке удалось сесть; она прикрыла ноги лохмотьями, в которые превратилось ее серое платье. Из-за деревянной перегородки, меланхолично пережевывая пучок сухой травы, странными глазами с горизонтальным зрачком на Луизу уставилась коза. Прожив большую часть жизни при дворе и в городе, Луиза никогда не видела живой козы. И не слышала кукареканья.
– Нас держат в хлеву? – наконец произнесла она, скорее чтобы услышать собственный голос, нежели узнать ответ на вопрос.
– Не знаю, – тихо пробормотал Фабиан. – За стеной, похоже, человеческое жилище. Половину дома часто отводят скотине. В Иберии так бывает, – раздраженно добавил он, заметив взгляд Луизы.
Какое-то время они сидели, напряженно прислушиваясь к звукам за дверью, которая могла вести в чей-то дом. Но там было тихо.
– Вчера я слышала, – вполголоса начала Луиза, – как они говорили о пленниках. О нас. Не все поняла… Что-то о Дьяволе. Это прозвучало как прозвище. Они сказали, что он будет решать, что с нами делать.
– Прекрасно. – Фабиан усмехнулся и тут же прижал ладонь к разбитым губам. – Что еще ты расслышала? Может, запомнила какие-то слова? Я знаю язык.
– Откуда?
– Когда был студентом, сочинял на иберийском стишки для смеху, – вздохнул он. – Вот и посмеемся. Так запомнила?
– Только то, что поняла сама. – Луиза отпихнула назойливую морду козы, тянувшейся к ее воротнику. – Похоже на слова александрийского… – Тут она прикусила язык, осознав, что сболтнула лишнего, но Фабиан не стал расспрашивать ее.
За дверью раздались грохочущие шаги и голоса. Трое.
– Тихо, – шикнул на девушку Дюпон и, замерев, прислушался.
Их похитители вовсе не стеснялись пленников за стеной и говорили громко, перебивая и перекрикивая друг друга. Что-то с грохотом полетело на пол, будто опрокинулся стул. Началась потасовка. Луиза не выдержала и окликнула Фабиана:
– Что там? Деньги не поделили?
Маркиз хотел было огрызнуться, но сжалился и постарался объяснить:
– Не в деньгах дело. Они поспорили, не проще ли будет убить нас, не докладывая главарю по кличке Белый Дьявол. Еще одна точка зрения, – тут он нервно хохотнул, – что выгодней всего обменять нас на два мешка кхата у работорговцев. Третий господин настаивает, что за жевание кхата Дьявол с них шкуру снимет. На этом их аргументы кончились.
Грохот за стеной чуть стих, раздался вопль «Bastante!»,  а после – только невнятный шепот. Фабиан прищурился, словно это помогало ему лучше слышать.
– Что-то не так с ножом, который с тебя сняли. Он отчего-то их страшно нервирует. Откуда?..
Он не успел договорить, как открылась дверь и трое иберийцев ввалились в хлев.
Один из них первым сделал несколько шагов вперед и опустился на корточки перед сжавшейся в комок Луизой. У бандита были буйные черные кудри, торчавшие во все стороны, как ветки в вороньем гнезде, тяжелый щетинистый подбородок и тяжелый взгляд. Вряд ли он был старше ее хоть на год.
– Rata , – процедил ибериец, доставая из-за пояса черный стилет Луизы. – Твой? – Он крепко ухватил девушку за подбородок и приставил тонкое острие к самому глазу.
Ей страшно было вздохнуть. Ей страшно было моргнуть.
Крыса? Но при чем здесь ее нож, если это можно было узнать по татуировке, не прикрытой ни чулками, ни обувью?
– Maldita rata,  – повторил молодой бандит с каким-то мрачным удовлетворением, встал и обратился к своим сообщникам.
Пока он говорил, Дюпон привлек ее внимание, чтобы пояснить происходящее:
– Луковка, откуда у тебя треклятый стилет? Такие носят приближенные к Крысиному Королю, не пешки! Они думают, что… а-аргх!
Удар сапога по уже сломанным ребрам впечатал Фабиана в стену. Глиняная крошка посыпалась ему на голову и рубашку. Маркиз корчился и задыхался, одной рукой держась за грудь, а другой прикрывая лицо. Пнувший его бандит достал из кобуры громоздкий пистолет и с глухим щелчком взвел курок.
Третий обошел Луизу и с силой сжал ей руки за спиной, заставив выгнуться. От него тошнотворно несло кислым вином и гнилыми зубами.
Кудрявый снова навис над девушкой, прижав лезвие стилета к ее скуле, будто хотел срезать кожу с лица, и зашипел. На этот раз она понимала каждое его слово.
– Имя, крыса! Назови свое имя!
Дуло револьвера настойчиво ткнуло Фабиана в затылок.
– Имя! – взвизгнул ибериец, выходя из себя, и наотмашь ударил тыльной стороной ладони по лицу Луизы.
Это был второй раз в жизни, когда мужчина ударил ее.
Она сплюнула вязкую кровавую слюну на присыпанный сеном пол и подняла на юношу глаза. Молодой бандит был взвинчен, почти напуган. Напуган Луизой, той неизвестностью, которую она принесла в их убежище. И он поспешит убить ее, что бы она ни ответила. Их с Фабианом сейчас выведут во двор и прикончат за курятником. Лу рассмеялась.
Раз так, не все ли равно, что она скажет?
– Мое имя – Луиза Бригитта Спегельраф. Я дочь герцога Спегельрафа, Верховного судьи Кантабрии, убийцы Иоганна Четвертого! Я сестра Антуана Спегельрафа Отравителя! Слышал о таком?! Говорят, он отправил на тот свет сотни своих подданных! – Поначалу она смеялась тихо, но вскоре смех заполнил все ее существо, вырвался наружу с кровавыми брызгами и превратился в неудержимый хохот. – Ты хорошо расслышал мое имя?! Я Луиза Бригитта Спегельраф, ублюдок!
Она не заметила, как отпрянул бандит, державший ее за руки. Повалившись на бок, Луиза краем глаза увидела, как вытянулось лицо ошеломленного Фабиана.
Девушке было все равно, что иберийцы не понимали ее речь. Зато понимал он. Собственное имя, которое она не называла почти шесть лет, не представлялась им, не произносила вслух, жгло, как краденая монета. Луиза была кем угодно – швеей Лизой, бродяжкой Луковкой, фальшивой вдовой коммерсанта фрау Вебер, – только не Луизой.
А она все хохотала и хохотала.
– Луиза Спегельраф! Меня зовут Луиза Спегельраф! Луиза Бригитта Спегельраф! – выкрикивала девушка, колотя кулаком по полу.
Истошно блеяла перепуганная коза.
Луиза продолжала смеяться, когда ее дважды с силой пнули в спину. Она продолжала смеяться, когда ее взяли за шиворот и лицом вниз поволокли к выходу. Пусть ее имя – позорное, полузабытое – будет последним, что она произнесет.
Внезапно пол, уже не земляной, а грубый дощатый, остановился. Луиза рухнула на него грудью, продолжая всхлипывать и бормотать. Ее отпустили.
– Comandante!  – вскрикнул кудрявый бандит. – Esta mujer es una de las Ratas… 
– Cállate, Jorge,  – произнес незнакомый звучный баритон, и ибериец незамедлительно умолк.
Несколько секунд Луиза слышала только собственное надрывное дыхание. Ясность мышления постепенно возвращалась к ней, кураж улетучивался. Когда девушка приподняла голову, то увидела сквозь занавес собственных волос пару запыленных сапог для верховой езды с высокой шнуровкой и десятком пряжек на каждом.
– Встать можешь? – по-кантабрийски обратился к ней все тот же спокойный голос.
– Нет.
Чьи-то руки подхватили Луизу под мышки и усадили на скамью. Она обхватила себя за локти и сгорбилась, защищая живот и лицо от новых ударов. Глаз не поднимала.
– Знаешь, кто я?
– Догадываюсь. Да.
– Хорошо. А я не знаю, кто ты.
– Я уже все сказала. – Девушка покачала головой. У нее не осталось сил, чтобы говорить громко.
– Ты сказала правду? – Голос Дьявола звучал напряженно.
– Кто будет лгать перед смертью? – усмехнулась она.
Главарь бандитов отчего-то медлил и не отдавал никаких приказов.
– Посмотри на меня, – наконец повелел он. – Сейчас же.
Смысла упираться не было, и Луиза подняла голову. Дьявол возвышался над ней, но остальные мужчины в хижине были чуть выше или одного с ним роста. Он был широкоплеч, мускулист, голубоглаз. Его кожа была золотистой от иберийского солнца, но иберийцем он не был. Это было заметно по зачесанным назад выгоревшим каштановым волосам, прямым и тонким. От уха и до ворота рубашки по его шее змеился орнамент черной татуировки. Нос Дьявола был неоднократно сломан, а мягкую, почти женственную линию подбородка он прятал за короткой аккуратной бородкой.
Он вглядывался в ее лицо так же пристально, как она – в его. Словно что-то искал в ее искаженных грязью и кровью чертах.
– Ты Луиза Спегельраф?
– Да.
– Если докажешь это, то будешь жить.
– Почему?.. Моя семья не заплатит за меня и гульдена, отец в бегах…
– Отец в бегах? – отчего-то рассмеялся главарь. – Как это по-семейному!
С изумлением она наблюдала, как он потирает переносицу, скрывая совсем не веселую улыбку.
– Кто ты? – прошептала Луиза.
– Ты же сказала, что знаешь.
– Теперь не знаю.
– Что ж… Уважаемая фрекен Кто-бы-вы-ни-были, Вендель Фландр Спегельраф, он же Белый Дьявол, к вашим услугам, – провозгласил бандит и коснулся тульи невидимой шляпы.

***

Главарь бандитов дал ей время прийти в себя, прежде чем начать допрос – Луиза даже мысленно не могла по-другому называть предстоявший им разговор. Единственное отличие заключалось в том, что Вендель, скорее всего, не станет ее бить.
После долгих суетливых поисков девушке вручили комок поношенной, но чистой женской одежды: льняную блузу с ветхой вышивкой у выреза и черную верхнюю юбку длиной до середины икры с широким шнурованным поясом. Собственное платье, разорванное от подола до бедра, с рукавом, держащимся на одной нитке, Луиза аккуратно сложила рядом, будто боялась расстаться с этой частицей дома. Частицей Театра.
Но, несмотря на вежливый жест, Дьявол не доверял ей, а она не доверяла ему.
Был один шанс из сотни тысяч встретить давно потерянного брата в чужой стране. Живого, пугающе зрелого, обожженного солнцем. Ровно таким же был шанс, прожив много лет в Иберии, обнаружить среди пленных родную сестру. Избитую, сломленную, с воровским клеймом.
Она чувствовала, как на спине черной болью наливается обширный синяк.
Люди Дьявола покинули хибару, дав Луизе возможность переодеться. Но, с трудом облачившись в традиционный наряд иберийской селянки, она, не торопясь звать Венделя, решила осмотреться.
Домишко был глинобитным, на низком каменном фундаменте. Над светлыми стропилами, увешанными связками пахучих трав, виднелась соломенная крыша. Сквозь нее местами проглядывало небо. Глиняная же посуда, очевидно, сделанная вручную, стояла на выскобленном столе кверху дном – причиной тому была вездесущая рыжеватая пыль. В самом солнечном углу Луиза обнаружила некое подобие алтаря: в окружении множества свечных огарков на полке стояло грубое изображение бледной молодой женщины со впалыми щеками и зачерненными глазницами. Руки идола были сложены ладонь к ладони, а темные локоны убраны розами.
Под статуэткой был пришпилен к стене мутный дагерротип, на котором угадывался дородный усатый мужчина с винтовкой. Тут же на черном шнурке покачивался, как маятник, высушенный человеческий палец. Луиза почувствовала подступающую тошноту и отошла от молитвенного уголка подальше.
Тихо, чтобы не привлекать внимания людей Дьявола, ожидающих снаружи, она приблизилась к запертой на висячий замок двери хлева и позвала Фабиана. Тот не ответил, лишь глухо брякнула цепь.
– Я постараюсь тебя вытащить, – прошептала Луиза, надеясь, что Дюпон в состоянии ее расслышать. – Мы уйдем. Или сбежим. Обещаю.
На этот раз из-за двери не раздалось ни звука. У Луковки были друзья. У Луизы Спегельраф их нет.
Наконец она нашла в себе силы дохромать до входной двери и постучать.
– Я готова говорить.
Через минуту человек, назвавшийся Венделем, вошел в хижину. Он принес с собой хлеб, завернутый в полотенце, и кувшин с каким-то питьем. Мужчина сложил свою ношу на стол, а также вынул из карманов головку чеснока и кусок твердого белого сыра. Поставил пару глиняных чашек без ручек.
Луиза наблюдала за ним исподлобья, силясь вспомнить брата, каким он был четырнадцать лет назад. Тогда ему было десять и он, как остальные сыновья Спегельрафов, был совершенно недосягаем для младшей сестры.
Она почти ничего о нем не помнила, но Агнесс иногда делилась воспоминаниями из детства. Вендель был маленьким дикарем и чаще прочих бывал наказан. Он не позволял стричь свои каштановые волосы, ходил босым и грязным, водился с детьми слуг и подолгу пропадал в лесах близ Виндхунда. Не раз герцогу приходилось организовывать его поиски.
Чтобы обуздать его, отцу пришлось отправить двенадцатилетнего Венделя в пансион, где практиковали суровые методы воспитания. Мальчик провел там пять лет, а в семнадцать сбежал, и никто не знал причин побега. Сыскному управлению удалось проследить его путь до границы Иберии, но в этих землях последний призрачный след юноши потерялся. Герцог отказался от среднего сына с такой же легкостью, с какой избавился от дочери.
Луиза пыталась отыскать в Белом Дьяволе наследные черты Виндхундов и Спегельрафов и находила их: овал лица и цвет волос – от матери, острый нос и светло-голубые глаза – точь-в-точь такие же, как у нее, Антуана и отца.
С каждой секундой ее сердце холодело. Если допустить безумную мысль, что беглый старший брат стоит сейчас прямо перед ней, то у Луизы доказательств родства вовсе не было. Бледная кожа, вытянутое лицо и невзрачные рыжеватые волосы могли быть у любой кантабрийки из любой части страны.
Тем временем Вендель уселся на стул напротив девушки и разложил перед ней нехитрую снедь. Потом, словно нехотя, плеснул красной жидкости в обе чашки и одну придвинул Луизе.
– Когда я в последний раз видел сестру, – начал он, откашлявшись, – ей было всего пять. Теперь она может быть кем угодно. Какой угодно. Или не быть вовсе. Я слышал, что после переворота почти никто не выжил. Всех порешили, кроме принцессы, а от дворца только пара стен и осталась. Почти не сомневаюсь, что это дело рук Фердинанда.
Он выждал реакции пленницы.
– Мне удалось сбежать. Кухарка вывела меня через черный ход и парк. Впрочем, убегать – это единственное, что мне удается. – Слова давались Луизе с трудом, а запах еды путал мысли, но она не прикасалась к пище.
Дьявол подался вперед, в его взгляде засквозило любопытство.
– Побег – это то, в чем Спегельрафы сильны. «Беги, лиса…» – помнишь песенку? – Он вдруг нахмурился и силой вложил в ее израненную руку ломоть хлеба. – Да ешь ты уже!
Он отвел глаза и не стал смотреть, как Луиза ест. Когда она осилила четверть хлеба с сыром, то вспомнила о Фабиане и чуть не подавилась крошками.
– Второй пленник. Он тоже голоден.
– Твой любовник? – издевательски прищурился бандит.
– Нет. – Лу не почувствовала даже смущения, только усталость. – Он мой друг, мы вместе приплыли из Кантабрии.
– Перебьется. Сначала разберемся между нами.
– У него сломаны ребра…
– Перебьется, – с нажимом повторил он. – Кстати, сколько твоих друзей приплыло в Иберию от Крысиного Короля?
Луиза не сдержала усмешки, которая резанула разбитую губу. Он и правда рассчитывает, что она скажет? Вот так просто, за кусок хлеба?
– Понятно, – легко отступил Вендель. – Тогда начнем с другого конца. Давай предположим, что вот оно – счастливое, хоть и не полное, воссоединение семьи Спегельраф. – Он сделал жест, будто отгоняя муху. – Ты читаешь сентиментальные романы? Их любят впечатлительные аристократки.
Девушка пожала плечами. О каком аристократизме могла идти речь, когда она взрослела среди швей и прачек?
– Я предпочитаю театр.
Вендель озадаченно поскреб подбородок.
– Хм. Это усложнит мои объяснения. Будем надеяться, что ты умнее средней кисейной барышни. Итак, представим, что мы встретились и тут же друг друга узнали. Никаких сомнений – кровь не водица. К тому же у нас одинаковые родинки в виде, скажем, пятиконечной звезды на лбу. – Он негромко хохотнул. – О чем же мы станем говорить после стольких лет разлуки?
Лу задумалась.
Встретившись с Агнесс, они не могли наговориться о немногих общих воспоминаниях. Затем, привыкнув друг к другу, поделились годами, прожитыми врозь. Иногда со слезами.
– О том, что оба помним. О том, что известно только нам.
Он помолчал, сосредоточенно хмурясь.
– Хорошо. Луиза была… очень маленькой. Возилась с куклами. Это может сказать любой, у кого когда-либо была младшая сестра. Твоя очередь.
– Мой брат, второй по старшинству, был шумным, подвижным. Я редко его видела и почти не помню. Он сбежал, когда я жила во дворце. Вендель был похож скорей на мать, чем на отца. Волосы такого же цвета, черты лица… А я никогда не походила на нее. Когда мы встретились, она меня не узнала, – с горечью призналась девушка. – Говорила, что у нее только три сына.
Мужчина изумленно вскинул брови. Что-то в ее словах задело его. Неужели?
– Неудивительно. Она жива? – зачем-то уточнил он.
– Она больна. – Луиза сделала осторожный глоток из глиняного стакана и поморщилась. Кислое, вяжущее, вино мигом скаталось в комок осадка на языке. – Живет в прошлом. Твоя очередь.
– Эмилия, наша мать… с ней давно было не все в порядке. Еще до того, как Луизу забрали. Точнее, проблемы начались после рождения дочери. Дело в том, что девочка казалась ей призраком погибшей сестры.
Мужчина встал и косолапой походкой подошел к алтарю, рассеянно коснулся жутких реликвий.
– Какая была трагедия! Расторгнута помолвка с более родовитым женихом, которой так жаждали граф и графиня Виндхунд. А ведь молодые люди даже полюбили друг друга. И вдруг невеста гибнет. Такая нелепая смерть – утонуть в собственном пруду среди лилий… Пришлось Фердинанду соглашаться на утешительный приз. – Он ссутулился, и воздух вокруг его фигуры словно загустел. – Я знаю все и даже больше. Я собирал тайны замка, как уродливые сокровища.
Вендель обернулся, заложив руки за спину.
– Ты – копия Эрнесты с портрета, Луиза.

***

Девушка рассказала ему обо всем. Почти обо всем. Все же история Густава не была предназначена ни для кого. Некоторые шрамы не показывают.
Луиза начала свою историю с подслушанного разговора и побега из дворца, когда ей чудом удалось избежать кровавой расправы. В двух словах упомянула о швейной фабрике и жизни в общежитии – дескать, там и рассказывать не о чем. Когда она добралась до месяцев, проведенных в Виндхунде, то заметила, что взгляд Венделя мрачнеет с каждым словом. Ей пришлось прерваться.
– Что-то не так?
– Как раз напротив. Все сложилось так, как я и думал. В точности. Однажды я расскажу тебе, но не сейчас.
Луиза не решилась расспрашивать дальше – у брата было лицо человека, потерпевшего поражение. Он стер это выражение ладонью.
– Печальную повесть нашего семейства тоже отложим на потом. Лучше скажи, сестрица, как ты стала приближенной Крысиного Короля.
– Я никогда ей не была.
– А стилет?
– Подарок друга. – При мысли о той ночи у Луизы между лопаток словно пробежали крохотные холодные лапки. – Верни его, пожалуйста.
Вендель достал узкие кожаные ножны из-за голенища и положил перед собой на стол.
– Такими вещами не разбрасываются. Такие вещи не дарят. – Он делал свинцовое ударение на каждом слове. – За владение такими регалиями здесь казнят. Ты уверена, что его дал тебе друг?
– Уверена, – твердо ответила Луиза. – Если бы ты видел, при каких обстоятельствах мне достался этот стилет, то не сомневался бы. Теперь тот человек, мой друг, возможно, мертв. Его схватили Крысы, когда мы отчаливали…
Ее голос дрогнул, и девушка умолкла.
– Но ты носишь След. – Вендель казался удивленным. – И твой приятель тоже.
– Нас заставили сделать татуировки перед отплытием. Чтобы местные нас признали.
– Или чтобы вы не смогли вернуться в Кантабрию живыми. Ты хоть понимаешь, во что влезла? Знаешь, что здесь творится, какая война ведется? Какого дьявола вас вообще сюда понесло?!
Как ни странно, этот шквал гневных вопросов не испугал Луизу. Впервые кто-то родной принимал участие в ее судьбе. Пусть так – все что угодно лучше равнодушия. Она решила рассказать все как есть.
– Мы запланировали показательную акцию, чтобы остановить фанатиков и мошенников…
– То есть теракт, – хмыкнув, уточнил Вендель. – Хороша же ты, ничего не скажешь.
– И контрабанду оружия Борислава Милошевича, – с нажимом договорила она.
Брат бросил на нее цепкий взгляд исподлобья, но промолчал.
– Сначала все шло по плану. – Луиза старалась смотреть не на него, а на свои ногти в кроваво-бурой кайме. – Ратушу наша команда взорвала боеприпасами Борислава, так что они не отправились в Иберию. По крайней мере, их часть. Использовав взрыв как прикрытие, мы забрали куш в казино Краузе и спалили его. Но сам Якоб оказался… у нас. Как пленник. Этого мы не хотели, так вышло случайно. И мы оказались в западне. Несколько дней спустя отец организовал покушение на президента. По столице пошли жестокие облавы, и нам пришлось заключить сделку с Крысиным Королем, чтобы выбраться. Взамен он велел передать Краузе его людям здесь. Это все.
Их беседу прервали настойчивым стуком в дверь. Вендель открыл, и на пороге появился тот самый Хорхе, который допрашивал и избивал ее. Пока они с братом переговаривались, Луиза встретилась с ним глазами и вложила в этот взгляд все презрение, на какое была способна. Бандит сдвинул брови и отвел глаза.
Судя по тону, брат отдал подручному какой-то приказ, и тот немедленно удалился.
– Так это правда? – Вендель вернулся за стол. – Что отец убил вашего Мейера, который полуибериец?
– Нет, – покачала головой она, – покушение провалилось. Именно тогда президент ужесточил режим.
– Тогда кто убил Жоакина Мейера?
– Так его все-таки?..
– Да. В собственном кабинете. – Он криво улыбнулся ее удивлению. – Пока вы болтались в море, новости пришли сюда по суше. Теперь в Кантабрии правит королева Агнесс. Так, кстати, сколько твоих друзей было на корабле? – резко сменил тему Вендель.
Луиза задумалась. Не было никаких гарантий, что его люди еще не учинили расправу над теми, кому удалось сбежать. Или что они не сделают этого позже. Она обмакнула палец в винную лужицу на столе и начертила на ее месте размашистый косой крест.
– Я не знаю, сколько из них было убито при столкновении в бухте. И не знаю, сколько осталось в живых. Но у меня есть просьба.
– Какая же?
– Я хочу видеть всех твоих пленных – с татуировкой Следа или без нее – до допроса. Я узнаю моих людей, а ты их освободишь…
Взрыв смеха Венделя заставил ее замолчать. Смеялся он долго, откинувшись на ненадежную спинку стула и хлопая в ладоши с неприятным сухим звуком.
– Браво! Ха-ха, браво! Отличный план. Вот только одного ты не учла, Луиза. Ты не в Кантабрии. Здесь – сестра ты мне, мать или жена – ты всего лишь женщина. Твоей ценности при мне довольно, чтобы тебя не трогали. Не более того, ясно? Если я буду тебя слушать, тут же растеряю доверие моих парней.
В глазах девушки он прочитал страх, но и не подумал останавливаться:
– О, ты ничего не знала об Иберии, отправляясь сюда, верно? А если вздумаешь остаться, то тебя придется отдать за одного из моих головорезов. Да придется еще поискать согласного, ведь тебе уже давно не пятнадцать. Чего мотаешь головой? Не нравится?.. Можешь стать подавальщицей или торговать телом. Можешь уйти к танцующим жрицам, но оттуда нет возврата.
– Нет, нет! – Отчаяние снова постучалось в сердце Луизы. – Я не хочу такой судьбы! Теперь Агнесс на троне, и мы сможем вернуться домой. Я отвечу за все перед ней, и она помилует моих друзей. Пойми, на этой земле и в Кантабрии только я способна их защитить! – В каком-то диком вдохновении девушка перегнулась через стол и крепко схватила Венделя за предплечье. Тот смотрел на нее внимательно и строго. – Ты можешь приказать убить меня, но не можешь решать, что мне делать. Не хочешь держать при себе обузу в юбке? Одно слово – и мы с Фабианом уйдем и разыщем остальных сами.
В этот момент вернулся Хорхе, открыв дверь плечом. Под мышкой у него были зажаты гладкие деревянные колышки, на шее висели льняные бинты, а в руках он держал большой оловянный таз, над которым поднимался пар. Следом за ним, не поднимая головы, семенила сгорбленная старуха в черном платке. Бандит покосился в сторону Луизы, и, повозившись немного с висячим замком, они со старухой скрылись в хлеву, где все еще держали Дюпона.
Девушка вопросительно посмотрела на Венделя, не ослабляя хватки.
– Куда ты собралась тащить раненого бойца, горе-воевода? – Улыбка брата, еще минуту назад такая ранящая, преобразилась и изменила все его лицо. – Дай ему оклематься, что ли. Не хочешь замуж? Ну его в пекло! Не хочешь… Кхм… в общем, есть еще вариант. «Обузой в юбке» ты не будешь. И перевязка тебе тоже не помешает.
С этими словами он накрыл ее побелевшие пальцы своими.
Где-то в недрах хлева звенела горячая вода и тихо ругался Фабиан. Нежно, успокаивающе шелестели голос старухи и хрусткий лен в ее руках. С улицы можно было расслышать звуки мирного полудня. А у Луизы появилась крохотная надежда на новую жизнь.

***

В Иберии у женщины было только два пути, чтобы оградить себя от посягательств мужчин: стать одной из жриц, которые плясали на погостах и могилах, чтобы почтить Смерть, или занять место умершего жениха в банде, навсегда отказавшись от платья и надежды стать женой и матерью. К невестам мертвецов не прикасались, их не желали. Они были здесь почти равны мужчинам и пользовались уважением.
Обо всем этом Луизе, шепелявя отчасти из-за особенностей языка, а отчасти – из-за выпавших зубов, рассказывала по пути в город та самая старая иберийка, которая промывала и бинтовала раны Дюпона. Фабиан, переводя, сокращал ее фразы как мог и держался холодно – не мог простить Луизе лжи, длившейся много месяцев. Но девушка верила, что рано или поздно его обида остынет.
Было решено, что она назовется невестой погибшего. Для Луизы это было компромиссом с правдой, ведь Олле называл ее суженой. И, хоть между ними не было ничего, кроме невесомого прикосновения губ на утесе, а сам Миннезингер мог оказаться живым, его слова хранили ее здесь и сейчас.
Как только выдастся малейший шанс, она отыщет друзей из Крысиного театра и поможет им вернуться домой. Если, конечно, они того захотят.
Люди Венделя покинули полузаброшенную деревеньку на рассвете следующего дня. Бывших пленников посадили на телегу, ведь те были еще слишком слабы, чтобы ехать верхом. С коней смыли боевую раскраску – в городе, где правил алькальд и несли стражу вооруженные альгуасилы, за бандитизм могли вздернуть.
Фиера ранее была деревней, живущей по старинным укладам. От нападений чужаков ее защищал небольшой отряд вооруженных мужчин, во главе которых встал в свое время Вендель. Но эпоха железных дорог стремительно набирала обороты и наконец с паром и ревом ворвалась в этот пыльный оазис мирной жизни и перевернула все с ног на голову.
Сначала прибыли строители, возвели насыпь и проложили рельсы. Какой-то богатый промышленник выкупил поблизости от деревни огромный участок полей и построил там множество складов. Узел дороги затягивался все туже, приезжали все новые и новые чужаки и селились вокруг. Открылись еще две харчевни с визгливыми подавальщицами, будто из-под земли выросло здание банка. Фиера становилась городом.
В конце концов из столицы прибыл в сопровождении своих подчиненных алькальд, человек жесткий, как подошва, и объявил деревенских ополченцев вне закона. Он даже заключил их под стражу на несколько дней, а позже помиловал.  Однако закон о запрете банды оставался в силе по сей день. То есть, как это было принято в Иберии, алькальд закрывал глаза на все, что происходило за пределами его вотчины.
Именно в Фиере жили семьи людей Венделя. И его жена Доротея.

#5. Головы на стене

Супруга герра Эриха фон Клокке, которую только у него язык поворачивался называть Стасенькой, выглядела значительно старше мужа. Застегнутая на все пуговицы от горла и до самых ладоней, Анастасия Радев носила в комнатах чепец с плоеным серым кружевом и, отправляясь за пределы господского дома, – соломенный капор. В то время как Эрих, он же пан Горан, был похож на филантропа на заслуженном покое, она правила усадьбой железной рукой: вела счета, раздавала немногословные приказы и даже сама секла дворовых.
Юстас испытал нечто сродни культурному шоку, когда проснулся от врезающихся в виски воплей и, выглянув в окно, увидел панну Анастасию с розгами в крошечном красном кулаке. К позорному столбу, который он поначалу близоруко принял за указатель, спиной к дому была привязана за запястья раздетая по пояс немолодая крестьянка – соли в ее растрепанных косах было больше, чем перца. Свистали розги, лопатки женщины расцветали багровыми лентами, участливо подвывали другие служанки.
Даже прищурившись, он не смог в точности разглядеть выражение лица хозяйки и вскоре брезгливо отвернулся. Ему не хотелось выяснять причины такого наказания. В конце концов, в большинстве феодов помещики безраздельно властвовали над жизнями крестьян, продавали их, покупали или обменивали на лошадей и собак. Закон их не защищал, а ему не было дела до чужих порядков.
Однако заняться ассистенту герцога было нечем.
Судя по горячему приему, оказанному герцогу бывшим патроном, Юстас ожидал удушливого гостеприимства, о котором читал в путевых заметках или слышал из первых уст. Путешественника ждали чрезмерное угощение, обязательная охота, визиты соседей-помещиков, жадных до новых лиц, и непременное сватовство залежалой девицы в томных кудряшках. Действительность же настолько не соответствовала этим описаниям, что Андерсен почувствовал себя почти обманутым.
Предоставленный самому себе, он досадовал на герцога, который оставил верного ассистента за дверями кабинета. О каких тайнах могла идти речь? Юстас знал, что они ведут переговоры о визите в Олонскую Империю. Около тридцати лет назад оба несли там службу в посольстве, но герр Спегельраф оставил должность ассистента раньше, чем фон Клокке покинул страну и пост. Фердинанду нужны были обрывки его старых связей.
Первым делом Юстас исследовал усадебную библиотеку. К сожалению, она не представляла особого интереса: местные альманахи журналов за последние десять лет, ежегодники, копии переписи крестьян, ряды классических собраний с неразрезанными страницами и целый стеллаж бульварной прозы потрепанного вида. Было заметно, что библиотеку начали составлять как дань приличиям, но не довели дело до конца. Почти все тома были изданы недавно. С другой стороны, что любопытного он ожидал найти в таком захолустье? Уж точно не эротические олонские гравюры семнадцатого века.
Но предмета его истинного интереса в библиотеке тоже не обнаружилось. Зачастую пожилые люди складировали в пропитанных бумажной пылью комнатах ненужные документы, прежде чем сжечь их. И они здесь были: счета, гроссбухи с перечнем всех затрат и налогов, снова и снова – списки имен, мужских и женских, таких непривычных, что произносить их вслух было неприятно… Но ничего о добыче серебра. Ни слова, ни цифры. Проклятый рудник начинал сводить его с ума, но проявить любопытство, пуститься в поиски по поместью или задавать вопросы за ужином он не мог. Не смел.
Задыхаясь от безделья, он обратился к последнему рукописному тому, который еще не успел изучить, – к семейной летописи неких Винеску, прежних владельцев поместья. История оказалась запутанной из-за строгих правил наследования и даже увлекла Юстаса. Кроме того, при разделе собственности между сыновьями был единожды упомянут и серебряный прииск. Если в Кантабрии женщина могла наследовать и титул, и земли, то здесь не могла владеть даже клочком земли. Пани Анастасия, последняя представительница вымирающего рода Винеску, сорок лет назад вступила в брак с паном Радевом где-то в Валахии. Следовательно, после смерти бездетного дяди, Тадеуша Винеску, поместье стало законной собственностью ее мужа, Горана Радева. То есть Эриха фон Клокке, который в то время служил послом при олонском дворе.
Юстас удовлетворенно потянулся в продавленном плюшевом кресле. К досье на герра Эриха добавился еще один любопытный пункт.

***

– Мне горько видеть, как ты замучил своего мальчика, – уже привычно сокрушался фон Клокке, размахивая наколотым на вилку куском буженины.
Юстас тоже привычно добавил к уничижительному определению мысленное «на побегушках». Он выслушивал одно и то же на протяжении десяти дней.
В столовой, как и во всем восточном крыле усадьбы, правил бал вкус хозяйки: орех и ситец, строгие пропорции и вездесущие цветочные орнаменты. Занавески хрустели от крахмала на вялом теплом ветерке, разливался горьковатый аромат герани. Вдоль стен тянулись открытые полки для бесчисленных блюд, расписанных пасторалями. Если бы кому-то вздумалось закричать здесь во весь голос или хватить кулаком о стол, то они посыпались бы звенящей лавиной. Но никто не стал бы вести себя подобным образом. По крайней мере, здесь не было уродливых чучел животных и птиц, которые коллекционировал фон Клокке.
Панна Радев методично вылавливала клецки из своего гуляша и долго-долго жевала каждую.
– Весь зеленый, щеки впалые, пропадает за книгами… – продолжал Эрих. – Можно подумать, ты перенял манеру обращаться с подчиненными у меня. Нет, нет и еще раз нет! Вспомни себя в его годы!
Фердинанд не хотел ничего вспоминать. Об этом говорили его застывший взгляд, побелевшие ноздри, примятые с одной стороны седые волосы. Герцог начал дремать днем, и эта перемена больше всего настораживала ассистента. Выглядело это так, будто хозяин поместья вытягивал из него последние соки.
Но никто из них не проявлял недовольства словами герра Эриха: герцог всегда поступал так, когда добивался чего-то. Даже когда это выматывало.
Наконец в их застольную беседу просочились детали кабинетных переговоров, и Юстас обратился в слух и внимание.
– Страсти молодости должны были перебродить в тебе, Фердинанд. Обратиться в густое вино мудрости. Но что я вижу? Уксус! Ты до сих пор неосмотрителен, порывист. Можешь говорить что угодно, но именно твоя поспешность и неизбывная желчь являются причиной неудач на политическом поприще, – увещевал бывший посол. – Прислушайся ко мне и вычеркни из длинного списка недостатков хотя бы ослиное упрямство! Верно я говорю, юноша? – внезапно обратился он к Юстасу, отчего тот слегка смешался.
К счастью, герр Эрих не ждал ответа. Ему больше нравилось разглагольствовать, нежели беседовать. Удивительно, как с таким характером он служил по дипломатическому ведомству.
– Так что полно упрямиться, Нанду. – Толстяк подался вперед и плеснул немного мятного ликера в узкую тонконогую рюмку герцога. – Место теплое. Годится не только чтобы переждать грозу, но и просто пожить в удовольствие. Всего делов – закорючки ставить, направо да налево. Отчитываться только передо мной. А с людьми будет работать твой мальчик, ему полезно. Никогда не поздно поучиться у старого патрона, а?.. Верно я говорю?
– Предложение лестное. – Герцог кивнул отрывисто, как несмазанный механизм. – Но и неделю назад, и сейчас я уверен, что это не соответствует…
– Конечно, не соответствует, – повысил голос фон Клокке. – Потому что дурость на уме! Несусветная дурость!
Расписные тарелки предупреждающе задрожали на своих ореховых насестах. Панна Анастасия встала из-за стола. Секунду погодя, опомнившись, поднялись со своих мест и мужчины. По-кантабрийски хозяйка почти не говорила, но настроения улавливала чутко, как любая женщина, долго прожившая в браке.
– Я вас оставлю, – сказала она на местном наречии и направилась к выходу из столовой.
Эрих ловко перехватил ее сухонькую руку и поцеловал в центр ладони.
– Иди, Стася, дружочек. Шуметь больше не станем.
К удивлению Юстаса, чопорная старуха улыбнулась в ответ и смахнула с халата мужа приставшее перышко.
Когда дверь за ней беззвучно закрылась, фон Клокке устало повалился обратно на стул.
– Во главе списка твоих недостатков – умение расстраивать женщин, мой мальчик. Чего тебе стоило стать наконец достойным хозяином Виндхунда, посвятить остаток жизни матери твоих детей… Тридцати лет достаточно, чтобы перебеситься. И не смотри на меня так! – Он осекся, очевидно, вспомнив о тарелках. – Мы уже не молоды, Нанду. В этой игре нам не пристало самим ходить по клеткам, только двигать фигуры.
Взглядом своих маленьких глаз он напоминал старого попугая.
– Просто подумай еще раз. Даю тебе последний шанс. Откажешься – иди своей дорогой, я помогать не стану.
В наступившей тишине Юстас почувствовал желание прочистить горло кашлем, но сдержался, будто мог что-то спугнуть.

***

После неудачной беседы Эрих с видом оскорбленного благодетеля удалился в кабинет. Это было шансом прояснить некоторую недосказанность, возникшую между Фердинандом и его ассистентом.
Жара в тот день как раз спала, и небо затянули тонкие, как молочная пенка, облака. Герцог никогда не выражал подобную мысль, но Юстас догадывался, что такая погода ему по душе: чем бледней была действительность, тем бодрей и активней он становился. Это свойство весьма гармонировало с другими чертами характера герра Спегельрафа.
Приусадебный парк, как и многие вещи в поместье Винеску, носил отпечаток новизны и какой-то недоделанности, будто хозяин брался облагораживать то одно, то другое, но вскоре ему это надоедало и он брался за новый проект. Прогулочные дорожки был выровнены, но камни, которыми хозяин, видимо, хотел их выложить, неопрятными кучами громоздились по ее бокам. Молодые деревца явно переросли свои подпорки, но никто не спешил убирать их. Одинокий садовник с грязно-соломенными космами рассеянно ковырял лопатой корни выкорчеванного пня большого дуба.
Любопытно, сгнило ли дерево или его вид был недостаточно живописен?
– Юстас, что ты думаешь об Эрихе? – внезапно остановившись, спросил герцог.
Андерсен удивился неудобной прямоте вопроса, но еще больше его поразила тонкая папироса, которую патрон извлек из серебряного футляра и теперь крутил в руках. В отличие от многих высокопоставленных людей, герр Спегельраф ограничивал свое пристрастие к табаку, не желая портить цвет зубов и пальцев. Только сильные потрясения или сомнения заставляли его обратиться к этому успокоительному.
Герцог не требовал немедленного ответа, и Юстас дал себе пару минут на раздумья. Этого времени Фердинанду хватило, чтобы согнуть бумажную тубу должным образом, поджечь кончик папиросы от старинной бензиновой зажигалки в форме собачьей головы и сделать несколько вдумчивых затяжек.
Кроме садовника, вокруг не было ни души. Андерсен рассудил, что на прямой вопрос следует отвечать так же прямо.
– Чересчур актерствует. И явно пытается вами манипулировать. Мне неизвестны его истинные мотивы, но…
– В точности как раньше, – вдруг перебил его герцог. – «Нанду, Нанду»! Как он смеет? Я тысячу раз проклял день, когда поступил к нему на службу. – Он бросил недокуренную папиросу под ноги и растер ее каблуком в лохмотья. – Тридцати лет не хватило ему , чтобы обуздать высокомерие. В свои двадцать я был в меньшей степени «мальчиком», чем этот увалень сейчас! Но нет, он будет корчить рожи и ломать комедию, делать вид, будто ведет тонкую игру. А потом он возьмет десертную вилку и примется колоть ею старые рубцы! Да как он смеет!..
С клекотом сорвалась с ветки и полетела прочь серая птица. Фердинанд был бледен и дышал тяжело.
– Но самое отвратительное, – продолжил герцог после краткого молчания, – что он в точности знает географию моих рубцов. И он… Он прав.
– В чем прав, ваша светлость? – уточнил все еще ошеломленный его вспышкой Юстас.
– В своем предложении, – забормотал Фердинанд, выбивая из прорези портсигара новую папиросу. – В том, что отказывается участвовать в новой олонской сделке. В том, что я не могу вечно стремиться к вершине, какая бы пропасть ни была позади. – Снова щелчок, пламя, дым. – В том, что я боюсь остаться один на один со своей жизнью. Во всем, будь он проклят.
Он помолчал еще немного и в этот раз докурил папиросу до самого основания, едва не обжегши пальцы.
– Я собираюсь принять его предложение. Завтра. Должность валликравского казначея не самое худшее завершение карьеры. И твои нужды будут… Здесь у тебя есть будущее.
Садовник закончил заниматься корнями дуба, закинул лопату на плечо и зашагал прочь, высвистывая нестройные трели. Крестьянину было невдомек, какое крушение только что пережили два строго одетых господина, застывшие в тени раскидистого вяза.

***

Юстас не чувствовал ног. Позже он понял, что их нет. Не было и рук по самые плечи. Не было туловища. Но хуже всего был рубец от вырезанного под корень языка, мертвым комком прижатый к гортани. Все, что он мог, это смотреть и слушать.
Он повернул деревенеющую шею, насколько позволяла проволока внутри, и увидел пригвожденную к полированному щиту голову герцога. В том же ряду смотрели вперед стеклянными глазами головы оленей, кабанов, волков.
Чучела, десятки чучел из коллекции Эриха фон Клокке. Они заполняли пространство стен, выглядывали из темных углов, свисали с потолка. Юстас не смог закричать.
Эрих стоял прямо напротив них, обняв за талию жену, которая казалась неестественно юной в дрожащем свете свечей. Анастасия поднесла трехрогий подсвечник к лицу Фердинанда и приложила тонкий когтистый палец к улыбающимся губам. Глаза герцога были еще живыми.
– Тсс! Нельзя кричать в моем доме, нельзя…
– Мальчикам стоило поучиться у меня, но они не захотели, – бормотал Эрих и качал головой.
– Не захотели, не захотели, – вторила супругу Анастасия.
– Их дело – молчать и слушать…
– Слушать и учиться…
– Теперь будут послушны…
– Будут умнее…
– Станут полезными…
Они прильнули друг к другу, точно молодые любовники, но вместо поцелуя принялись кромсать зубами губы и языки, и черная кровь потекла по их подбородкам. Все головы смотрели на них холодно и безразлично. Юстас не мог ни вырваться, ни закричать. Дергаясь в плену проволочного каркаса, он изо всех сил пытался привлечь внимание патрона, но тот не оборачивался. Глаза герцога постепенно меркли, пока не превратились в два шлифованных кусочка синеватого стекла.
– Тсс! Не шуми, мальчик, – хором обратились к нему хозяева. – Пан гусак любил покричать… Га-га! Что с ним стало, мальчик?
Юстас, холодея, посмотрел в другую сторону – и увидел голову незнакомого мужчины, седого и бородатого, совершенно высушенную, точно мумия.
– Пан гусак был задира, га-га… его ощипали и сварили…
Когтистые пальчики панны Анастасии принялись быстро-быстро выдирать пух из белой тушки гуся.
– Ощипали, ощипали…
Пух начал кружиться в воздухе, свиваться вихрями, взмывать и падать дрожащим ковром. Он залеплял Юстасу глаза, набивался в рот, мешал дышать. Стена позади вдруг стала вязкой, как трясина, и потянула его вовнутрь. Как он ни вырывался, ее хватка становилась все сильнее.
Наконец маслянистая поверхность болота сомкнулась над ним, и Юстас очнулся, хватая воздух пересохшим ртом.
Простыни под ним были настолько мокры от пота, что можно было выжимать. Юстас кубарем скатился на пол с кровати, попутно отирая лицо от приставшего тополиного пуха. Лохматые белые клубки, точно живые, ползали вдоль стен. Зря он не закрыл на ночь окно, но ведь тогда можно было задохнуться.
От увиденного кошмара его колотила такая дрожь, что стучали зубы. Ассистент герцога поднялся на ноги и подошел к окну. Ночь была искристо-звездная и лунная – столько звезд не увидеть над задымленным Хестенбургом, но ему было не до поэтических восторгов. Омерзительные образы, созданные его подсознанием, были слишком живыми, чтобы просто отмахнуться от них.
Ему доводилось читать труды ученых, занимавшихся тонким устройством души человека. Точнее, они утверждали, что души нет, есть лишь недремлющий мозг и его порождения. Они-то и отражались во снах, помогая человеку осмыслить произошедшее.
Но то, что он только что видел, что пережил … Это казалось сюжетом бульварного романа или сценарием дешевой пьесы из тех, что развлекают пустые умы, голодные до чужой грязи. Юстасу это было чуждо и дико.
Но было что-то узнаваемое в этом гротескном маскараде, что-то близкое к реальному миру. Ни один человек, даже с заслуженными лаврами ученых степеней, не смог бы разгадать тот шифр, который Юстас Андерсен адресовал сам себе. В этом он был уверен.
В остатках воды в стакане плавали вездесущий пух и мелкая плодовая мошка, поэтому он сделал несколько жадных глотков прямо из графина.
Если отбросить всю мишуру, то суть сна становилась прозрачной: ни он, ни герцог не желали оставаться трофеями, бессловесными и бесправными орудиями в руках фон Клокке. Но какой бы сложной ни казалась ситуация, даже у такого опытного манипулятора были слабые стороны. Только выявив их, Юстас получит шанс обыграть его. Нужно быть очень осторожным, чтобы булавка слов нашла уязвимую точку и вошла в нее по самую шляпку.
Андерсен прикрыл окно и перебрался на кривоногую софу, набитую жестким конским волосом. У него было достаточно времени до восхода солнца, чтобы подумать.

***

Человек, полагающий, что уже одержал очередную победу, становится снисходительным к побежденным: от этого вкус триумфа не ослабевает, а, наоборот, переливается новыми пряными оттенками. Таков был и Эрих фон Клокке. Почуяв скорую капитуляцию Фердинанда, он вновь надел уже приевшуюся добродушную личину.
После ужина он пригласил его и Юстаса сыграть на бильярде.
Несомненно, в этой светской игре он был если не профессионалом, то страстным любителем: каждая деталь бильярдной была продумана до мелочей и дышала некоей франтоватостью. Дубовый стол с высокими бортами был не слишком велик, всего около трех метров в длину, и обтянут шерстяным сукном вишневого цвета, словно подчеркивая отличие от привычных зеленых столов. По бортам струилась резная вязь северного орнамента – обязательная дань эмигрантской тоске. Карманы под шестью лузами были сплетены из вощеного шнура, а пронумерованные костяные шары, уже выложенные в рамку пирамиды, были желтовато-белыми, точно неокрашенными, кроме гагатово-черного битка.
Разумеется, кроме всевозможных аксессуаров для игры – полированной стойки в форме драккара для киев, доски для счета и мраморных блюд с мелом, – там заманчиво блестела внушительная коллекция бутылей и графинов. Из каждого угла щерились невозможно уродливые чучела.
Юстас вытер ладони о брюки, надеясь, что проделал это незаметно.
Хозяин занял живописную позицию напротив входа, чтобы дать вошедшим увидеть его в центре этого холостяцкого рая, и торжествующе покачивался на мысках, заложив руки за спину.
– Ну-с, что скажете? – Каждая морщина на лице Эриха лучилась довольством. – Это, – он любовно похлопал по борту стола, – ручная работа, выписал из лучшей мастерской. А это, обратите внимание, из александрийского палисандра кии. Не сборные новомодные «удочки», вот уж увольте. – Старик фыркнул в усы. – Монолит!
Выражение лица Фердинанда удивительным образом балансировало на грани почтительного внимания и ядовитого презрения. Не было сомнений, что он видел во всем этом кичливость и ребячество.
– Браво, браво, – протянул он, опробовав гладкость красного сукна двумя пальцами. – Вы и впрямь из тех людей, что учитывают каждую мелочь. – В его тоне не было ни грана фальши.
Юстас тоже произнес обязательный комплимент вкусу хозяина. Говорят, что вежливость – оружие слабых. И зачастую оковы сильных.
Но хозяину одобрение гостей показалось недостаточным. С видом ребенка, получившего на Йоль игрушку мечты, он выкатил из-за расписной олонской ширмы настоящую диковинку: инкрустированный перламутром механизм с широким серебряным раструбом, напоминающим цветок дурмана.
– Граммофон! Революция не во всем пошла нашей стране на пользу, – заметил он, устанавливая круглую эбонитовую пластинку и заводя механизм до упора. – Одна оперная дива, фрау Варрен, кроме платьев, увезла за границу еще и мужа, маститого изобретателя. А у того давно была, скажем, идея фикс – запечатлеть голос супруги навечно. И уже в Малых Землях нашлись толковые люди…
Граммофон разразился сначала бульканьем, а потом чуть надтреснутыми звуками известной увертюры.
– …которые дали делу ход! – Последние слова фон Клокке пришлось почти прокричать, так как он стоял у самого аппарата.
Под ледяным взглядом герра Спегельрафа Эрих сделал два полутанцевальных шага в сторону бара и начал возиться с напитками, громко подпевая музыке. К тому моменту, когда Эрих вручил гостям их бокалы, граммофон стал звучать почти приемлемо, чтобы не приходилось повышать голос. Видимо, чуть расслабилась взведенная пружина или что-то в этом духе – Юстас не особенно разбирался в механике.
На первую партию Эрих вызвал герцога, предоставив ассистенту наблюдать и вести счет. Игра шла размеренно, с большими паузами между сыгранными шарами: патрон и фон Клокке не торопясь обходили стол, примеряясь и отступая, высчитывая наиболее выгодную позицию и угол удара. Увертюра тем временем отгремела последним возвышенным аккордом.
Наконец бывшему послу надоело вести ни к чему не обязывающую салонную беседу. Ведь, по большому счету, им не перед кем было изображать старых добрых товарищей, коротающих вечер в солидном клубе.
– Так что насчет – ну-ка, ну-ка, – что насчет должности? Тянуть дальше возможности нет никакой. Даже у меня. То есть я бы мог, конечно, попридержать ее месяцок-другой. – После долгих приготовлений Эрих ударил по битку, но шар прошел бортом и не докатился до лузы. Он раздраженно прищелкнул языком и отступил. – Но это крайне нежелательно.
Фердинанд медлил. Казалось, он выверяет траекторию намеченного шара, но воспаленные глаза его бесцельно блуждали по красному сукну. Раз это было заметно Андерсену, то бывшему патрону и подавно.
– Десятый, – бросил он ассистенту и прицелился.
Биток с шорохом прокатился мимо, едва задев десятый шар смоляным боком.
– Хотелось бы узнать, чем вызвана подобная спешка, – герцог говорил медленно, растягивая слова. – Ведь если я вступаю на должность, то такие нюансы не должны оставаться в секрете.
– Никаких секретов, Нанду. – Эрих, кряхтя, навалился животом на короткий борт. Даже, кажется, привстал на цыпочки. – Пятый. У каждой должности здесь есть срок. Не то что раньше в Кантабрии. Срок нынешнего казначея подходит к концу. Удерживать голубчика никто не хочет. Да и сам он порядком… проштрафился и мечтает укатить подальше, пока не поздно. Но с тобой проблем не будет, я уверен.
После долгих приготовлений старик с глухим щелчком отправил названный шар в боковую лузу и торжествующе ухмыльнулся.
– Какой счет, мальчик мой? – обратился он к Юстасу.
– Вы ведете. – Тот сверился с записями. – С отрывом в два очка.
Женское трио с пластинки выводило сложный узор мелодии, перехватывая друг у друга музыкальные нити на полуслове.
– Девятый. Вы хотите сказать, что от предшественника мне достанутся в наследство долги и неразбериха в бумагах? – Следующий удар был нанесен Спегельрафом с кажущейся небрежностью, но шар мягко скользнул в лузу.
Юстас записал новый счет. Эрих, скривившись, покачал головой.
– Едва он скроется за горизонтом, все подчистят. Ты меня знаешь, все будет в лучшем виде…
– Разумеется, – ответил герцог, чей взгляд говорил об обратном.
Увлекшись, фон Клокке осушил изрядное количество бокалов красного портвейна кряду, и к его лицу прилила кровь. Хор на пластинке сменился балетной сценой. Анданте, крещендо. Юстас ждал удобного момента.
С переменным успехом они сыграли еще две партии. Победа в итоге досталась хозяину. Довольный собой, он объявил перерыв и перевернул эбонитовый диск, испещренный тончайшими желобками, на другую сторону.
Потом Эриху отчего-то показалось удачной идеей ознакомить гостей со своей коллекцией чучел, и он повел их по периметру комнаты. Андерсена передергивало каждый раз, когда тот останавливался перед очередным экспонатом и разливался соловьем о чудесах и новшествах таксидермии. Подумать только, последние чучела даже обладали собственной механикой, позволяющей шевелить конечностями и поворачивать голову! К слову, охотником он не был, но, когда егерь приносил удачную, не попорченную тушку, хозяин поместья Винеску тут же заказывал мастеру новый экземпляр для украшения комнат.
Юстас старался ограничиваться вялыми почтительными кивками и не присматриваться к «удивительно естественным» глазам и позициям, но тут увидел нечто такое, от чего его обычно холодная кровь вскипела, а оркестровые литавры отозвались в затылке звенящим эхом.
Оскалив мелкие, бритвенно-острые зубы, кусочками янтаря на них таращился матерый лис. На его холке, вдоль выступающего хребта и в темной окантовке губ виднелись искры седины. Животное будто готовилось к прыжку, припав на передние лапы. Композиция, как жизнерадостно пояснил опьяневший Эрих, была сделана таким образом, чтобы отвлекать внимание от крошечного дефекта: когда тело лиса извлекли из капкана, оказалось, что тот пытался отгрызть себе лапу, но не успел.
– Но такому красавцу грех пропадать, – не унимался фон Клокке, несмотря на то что лицо Фердинанда явно посерело. – Тем более он один из последних. Остальных вредителей давно извели.
Юстас сжал кулаки: именно лис был геральдическим животным и символом семьи Спегельраф. Злонамеренная или нет, демонстрация такого рода была страшным оскорблением. И последней песчинкой.
– Сыграем партию, герр Эрих? – предложил ассистент герцога.
Фон Клокке несколько раз бессмысленно моргнул, фокусируясь на Андерсене, и кивнул.
– Я не против, мой мальчик. – Он похлопал Юстаса по плечу и нетвердой походкой двинулся обратно к бильярду. – Но предупреждаю – меня сложно удивить даже новыми трюками.
– Тем не менее я попытаюсь.
Юстас снял строгий синий пиджак, закатал рукава, не спеша выбрал кий, чтобы его длина соответствовала росту, тщательно натер наконечник мягким мелом. Хозяин тем временем с удовольствием подготавливал стол к новой игре: извлекал из луз шары, подпевая элегической арии.
– Разбей, мой мальчик, уступаю.
– Как вам угодно.
Черный биток ударил в вершину пирамиды, и она рассыпалась, раскатилась по вишневому сукну. Юстас машинально отметил не менее полудюжины выигрышных вариантов.
– Объявляйте ваши номера, господа, – хрипло сказал герцог, ссутулившись около доски со счетом.
– Мой будет девятый, – провозгласил Эрих, установив конец кия на растопыренной пухлой пятерне. – Во-от эдак!..
Как и рассчитал Юстас, шар был сыгран крайне неудачно, но общей картины не изменил.
– Номер один.
Удар. Герцог равнодушно засчитал очко в пользу Андерсена.
– Ловкач, – обрадовался Эрих. – Вижу, что Нанду тебя натаскивал!
– Мне было у кого поучиться. Продолжим, – потребовал Юстас.
Первую партию Андерсен выиграл почти всухую, даже без особых приемов, чем надеялся немного отрезвить фон Клокке – иначе все было бессмысленно. Он преуспел в этом: старик прилагал все большие усилия, чтобы одолеть противника, и его досада росла.
– Ну, знаешь ли! Каков стервец! Да как же это! – то и дело восклицал тот.
После второй партии, уже совершенно взмокший и не менее пунцовый, чем бильярдный стол, Эрих попросил реванша. Юстас понял, что теперь он готов к беседе.
– С кем вы обычно играете на бильярде, герр Эрих? – как бы между прочим задал он вопрос.
– Да с кем придется, – отмахнулся хозяин. – Все больше со швалью бумажной, из Валликрава.
– Должно быть, и с нынешним бургомистром не раз доводилось катать шары в этом изысканном кабинете? – Юстас дождался утвердительного кивка. – Похоже, вас связывает долгое сотрудничество. Он так печется о вашем благополучии. О вашей жизни.
Во взгляде фон Клокке промелькнуло недоумение, но он быстро нашелся с ответом.
– В цивилизованных странах деловые партнеры непременно справляются о здоровье друг друга, – немного нескладно парировал он. – Это часть этикета, мальчик мой. Но не будем отвлекаться. Думается мне, этот славный шарик намерен отправиться в лузу. Нанду, номер шесть!
И вновь промах. Юстас позволил себе саркастическую улыбку. Он и не думал отступать. Не теперь. Словно отвечая его мыслям, ария тенора сменилась грозным хором в сопровождении духовых и ударных.
– Разумеется. Вот только его интересовало не состояние вашей грыжи или сердечной мышцы. Он был встревожен перспективой… Как бы точнее выразиться? Полагаю, в вашем завещании этот пункт обозначен как «случай насильственной смерти».
Эрих выглядел ошеломленным.
– Боги с тобой, мальчик!
– Мое имя – Юстас.
– Хорошо, Юстас… Ты говоришь о каких-то совершенно диких вещах!
– Отчего же диких? Вы были совершенно правы, включив это условие в письмо душеприказчику. Как юрист, осмелюсь предположить, что целиком это звучало следующим образом: «Прошу обнародовать прилагаемые документы в случае моей скоропостижной насильственной кончины». Вам нельзя отказать в осмотрительности. Герр Спегельраф, прошу вас, номер два.
Он поймал вопросительный взгляд герцога, но отвел глаза. Патрон ничего не знал ни о его расследовании, ни о сделанных выводах. И тем не менее не было похоже, что он собирается останавливать своего ассистента.
Последовавший удар был безупречен.
– О каких документах ты говоришь?
Если бы Эрих не был пьян и сбит с толку, как сейчас, он бы ни за что не поддался на грубую провокацию. Он бы не купился на блеф и не сунулся в этот капкан.
– Кто знает? Думаю, вы позаботились о том, чтобы компромат на пана бургомистра был исключительно ценным. Так же как вы позаботились о сохранности этих материалов и собственной безопасности, если ему вдруг надоест платить шантажисту. Тем более что вы берете за свое молчание немало. Номер три.
Фердинанд уже перестал вести счет. Он застыл, как мраморное изваяние, и крошево мела осыпалось с его стиснутых пальцев. Юстас решил открыть одну из немногих настоящих карт.
– Я вскрыл конверт. Ни для меня, ни для вас не секрет, что никакого серебра у вас нет. Да и кто теперь использует его для производства монет? Кстати, когда точно иссякла жила? Пятьдесят лет назад? Или больше?
Эрих отступил на пару шагов от бильярда, слепо нашарил за спиной подлокотник кресла и тяжко опустился в него.
– Хорошая школа, Нанду. Ты хорошо обучил своего подручного, – медленно ворочая языком, он откинулся на спинку. – Но, чую, на этом у тебя не все, – обратился Эрих уже к Юстасу. – Теперь полагается припереть меня к стенке, ведь одних обвинений недостаточно.
– Верно.
– Что же у тебя есть на меня, кроме моих дел с бургомистром?
– Убийство.
Некоторое время ассистент герцога играл в одиночестве, чувствуя на себе взгляды стариков. В какой-то момент он уловил ритм музыки и следовал ему в своих движениях. Он играл, покуда на столе не остался только черный шар. Игла граммофона со скрежетом соскочила с пластины и плавно поднялась в воздух.
– Одного я не знаю наверняка. – Юстас взвесил биток на ладони и обернулся к остальным. – Кто из вас его совершил. Ведь вы явно не из тех, кто пачкает руки. А ваша супруга… в жестокость женщины зачастую верится с трудом. Но я достаточно повидал за последние дни в поместье, чтобы разделять это заблуждение. Поэтому в своем письме нотариусу я описал «преступный сговор панны Анастасии Радев и герра Эриха фон Клокке с целью завладения имуществом пана Горана Радева, его именем и пожалованной должностью». Я ведь ничего не упустил?
– Письме? – глухо переспросил Эрих.
– Да, в письме. Ваша схема показалась мне достаточно удобной, чтобы скопировать ее. В случае, если в течение двух дней я не отправлю в Валликрав инструкцию об уничтожении документа, он будет передан в руки бургомистра. И, возможно, – Юстас с трудом улыбнулся, – он не ограничится тем, что просто перестанет вам платить.
Эрих уставился на Андерсена, явно не замечая, как отчаянно тот лжет.
– Но мои слуги… Ничего не знаю ни о каком письме!
– Кантабрийский гульден весомее валликравского лева, – вышел вперед Фердинанд, вступая в беседу с непринужденностью опытного дипломата. – Вы прекрасно это знаете. Ваши слуги тоже.
Фон Клокке с трудом поднялся на ноги и приблизился вплотную к бывшему ассистенту. Но, как он ни старался, ему уже не удавалось выглядеть внушительно. Старик долго всматривался в лицо герцога, будто забыв, что сейчас с ним говорил именно Юстас.
– Хорошо, – наконец произнес он неожиданно твердым голосом. – Я знаю, что тебе от меня нужно. Имена, контакты – ты все это получишь. Затем твой… Юстас напишет при мне письмо своему законнику, чтобы тот уничтожил бумаги. Сегодня же. Сейчас же. А после вы уберетесь отсюда.

***

Они пересекли границу на рассвете. По голому полю стелился клочковатый белесый туман. За заставой их ждали тишина и полное безлюдье. Покрепче перехватив ручки двух саквояжей, Юстас последовал за герцогом по единственной дороге, которая стремилась в призрачную зыбь.

#6. «Пух и перья»

С каждым движением, с каждой отсеченной прядью тяжесть, давящая изнутри на лоб, виски и затылок, становилась все меньше. Ножницы хрустели и поскрипывали, волосы стекали вниз и щекотали кожу, как прохладные крылья мотыльков. Сдвинув светлые брови, Луиза поворачивалась к зеркалу то одним, то другим боком, пыталась выверить длину, приставив к подбородку ребро ладони, но выходило все равно кривовато. Ее волосы привыкли быть туго заплетенными в косу или скрученными в узел с множеством шпилек. Теперь же они точно почувствовали свободу и стали топорщиться в разные стороны. Чем больше она их ровняла, тем хаотичнее становилась новая прическа.
В конце концов она стала походить на одного из мальчишек-подопечных Пера Петита, которых некому было ни подстричь, ни причесать.
Блеклые былинки цвета луковой шелухи опадали на подстеленное полотенце с цветочной вышивкой. Тонкие прядки, пока их было немного, казались на нем неряшливо выбившимися из узора нитями, но вскоре полностью скрыли его.
Доротея, похожая на позолоченную статуэтку, иногда заглядывала в комнату и знаками предлагала помощь, но Луиза только мотала головой – ей хотелось сделать это самой.
Первое, что Вендель посоветовал ей. Остричься. Она и сама понимала, почему: если ей, пусть и на время, предстояло стать частью его банды, то коса была помехой. И дело не только в традициях. Луиза прекрасно помнила, как ее за шиворот и волосы втащили на коня в ночь бойни на берегу – вырванный кусок кожи все еще саднил и зудел под коркой засохшей крови.
Она отложила ножницы, пока раздражение не сыграло с ней злую шутку – волосы могут отрасти, в отличие от пальцев. Девушка попыталась намотать на кулак самую длинную из прядей, но та выскользнула, как сухой песок из горсти.
Следующим неминуемым шагом в преображении Луизы была одежда. Заботливая рука Доротеи уже разложила на спинке кушетки брюки для верховой езды из неокрашенной кожи, белую ситцевую блузу в тонкую синюю полоску и плотный клепаный корсаж из тех, о которых Чайка любила говорить – «от пера в потроха». Воспоминание беспокойным клубком заворочалось в груди – во что бы то ни стало она должна узнать о судьбе своих друзей. И помочь им, если потребуется.
Наконец Луиза с трудом втиснулась в подкованные сапоги и проковыляла в соседнюю комнату, подволакивая вывихнутую ногу на манер водевильного пирата. Невестка явно поджидала ее – она вскочила со своего кресла с пяльцами и приблизилась, едва заслышав скрип двери. Иберийка словно сошла с картинки на табачной упаковке: миниатюрная, хотя немного выше Чайки, полуночно-черноволосая, с ярким маленьким ртом и влажными глазами косули на гладком золотистом лице. Для полного сходства ей не хватало лишь гвоздики в волосах, скрепленных резным деревянным гребнем.
Доротея вопросительно заглянула ей в лицо и протянула пальцы к тому, что осталось от когда-то длинных волос.
– Хорошо, – старательно выговаривая кантабрийские слова, произнесла она. – Красиво. Как солнце.
Луиза не сразу поняла, что девушка имела в виду цвет ее волос, столь редкий для этих земель. Она хотела было поблагодарить – за все, но Доротея уже упорхнула в соседнюю комнату и позвала Луизу оттуда. По звону и перестуку посуды угадывалась кухня.
Весь дом молодой пары сиял чистотой из каждого уголка: стены были безупречно белыми как снаружи, так и изнутри, чтобы защититься от зноя; ароматные травы хрустели под ногами и искусными гирляндами оплетали перекладины под потолком; в высокой клетке живой каплей солнечного света посвистывала канарейка. Кроме того, повсюду, куда ни глянь, красовалось удивительное кружево – Доротея плела невесомые мантильи для женщин Фиеры. Но невесте мертвеца не нужна мантилья, и Луизе теперь больше к лицу мужская шляпа с широкими полями.
Но если такой была цена за настоящую семью, за чувство кровной близости и счастливую жизнь под одной крышей, Лу заплатила бы ее десятикратно.
Грохоча сапогами, разношенными по чьей-то ноге, девушка добралась до кухни. Из-за генератора там было гораздо жарче, чем в остальных комнатах, несмотря на распахнутые окна. Луиза все еще комкала в руках сверток со срезанными прядями и не знала, куда его девать. Иберийка поняла ее замешательство и забрала его, вручив взамен стакан теплого молока, источавшего почему-то запах шоколада, такого дорогого и редкого даже в богатых домах Кантабрии. Пока девушка наслаждалась напитком, Доротея выскользнула на задний двор, опустила сверток в заранее выкопанную ямку, присыпала землей и сплясала короткий притоптывающий танец. Странного вокруг Луизы становилось все больше.
К счастью, вернувшись, невестка решила пояснить свои действия: изо всех сил нахмурилась и указала себе на глаз.
– От дурного глаза? Порчи?
Девушка торжественно закивала. Луизу тоже радовало растущее взаимопонимание – не так много зацепок было у нее, чтобы быть уверенной в завтрашнем дне.
– А это? – решила уточнить Луиза и подняла в воздух стакан.
В следующую минуту перед ней возник горшочек, почти доверху наполненный густой головокружительно пахнущей массой.
– Масло какао, – пояснила Доротея. – Для сил.
– Откуда?.. – Луиза опешила, осознав, какую редкость держит в руках.
– Вендель, – последовал короткий ответ.
Этого следовало ожидать – почти все население прибрежной части Иберии промышляло контрабандой и было так или иначе связано с пиратами, которые грабили морские караваны Александрии, идущие из Новых Земель за океаном. Свидетельство тому стояло теперь перед Луизой. Значит, Вендель причастен к этому.
Девушка внимательно посмотрела на невестку. Подозревала ли та о делах мужа? И если так, то была ли довольна их положением на грани закона и беззакония? Улыбка Доротеи, таящаяся в самых уголках рта, не давала никаких ответов.

***

Воспоминание о том дне, давно погребенное под обломками прошлой жизни и новыми ранящими впечатлениями, предстало теперь перед внутренним взором Луизы цельной картиной.
Вот на аккуратном весеннем газоне неподалеку от королевской конюшни стоит окаменевшая Агнесс – ей немногим больше одиннадцати лет, и ее изумрудная амазонка кажется сшитой для куклы. Руки в белых перчатках прижаты ко рту.
Вот Адриана, разрывающаяся между желанием сбежать и прийти на выручку принцессе. Разумеется, она понимает, что у нее для этого не хватит ни сил, ни ловкости. Гуннива визжит и дергает ее за рукав.
Вот король Иоганн бежит к ним, на ходу выхватывая револьвер. Его оружие блестит на солнце.
Вот сама Луиза, взирающая на все это из-за гранитно-серой юбки камеристки.
Никто не знал, как коню удалось вырваться из своего стойла. Это был молодой жеребец, чистокровный ибериец, быстрый и яростный. Никому не было известно о его необъяснимой ненависти к женщинам, что заставляла его бросаться на них, сметая все на своем пути. Для принцессы в тот день должны были оседлать буланого пони. Уже после того как Агнесс перестала рыдать, а кровь, натекшую из простреленного глаза коня, присыпали песком, король заявил, что ни его дочь, ни одна из ее наперсниц никогда и близко не подойдут к конюшне.
Не то чтобы Луиза с тех пор и навсегда стала бояться лошадей. Они были частью жизни Хестенбурга – паромобили были не всем по карману, а трамваи на угольных генераторах ходили только по четырем линиям рабочего квартала и у набережной. В городах кони были повсюду: возили омнибусы и небольшие повозки, тягали грузовые телеги и ходили под седлом констеблей. Ей так и не довелось научиться ездить верхом, но только теперь в этом появилась нужда.
– Сидишь, как собака на заборе, – в который раз сделал замечание Вендель. – Держи спину прямей!
Девушка промолчала, но с усилием придала корпусу нужное положение. Брат не был прирожденным учителем – ему скорее докучало наставлять новичка, но поручить это кому-то еще он не мог.
– Я не придворный конюх и не привык обучать барышень азам, – порой огрызался он на «глупые» вопросы.
Больше, чем Вендель, ей помогала освоиться лошадь. Гнедая, с рыжими подпалинами и белой звездочкой на носу, Уна быстро доверилась и привязалась к Луизе, выполняла ее неловкие команды и ластилась после чистки скребком. Конюх, правда, упоминал, что молодое животное может быть пугливым и нервным, но до сих пор кобыла вела себя спокойнее самой наездницы.
Вендель стоял в центре небольшой поляны, окруженной копьями кипарисов, и удерживал Уну на длинном ремне. Он поворачивался вокруг своей оси и следил за движениями Луизы, пока та сменяла аллюры или пыталась поймать отпущенные стремена. Время от времени он выкрикивал команды и бормотал иберийские ругательства, отчего его собственный конь, стоящий на привязи неподалеку, вскидывал голову и взбудораженно стриг ушами.
– Довольно на сегодня муштры, – наконец решил Вендель, – кони извелись уже. Да и в целом хватит с тебя тренировок, – пожевав губами, добавил он. – В цирке тебе не выступать, а здесь главное не отставать и не падать. Прокатимся и домой.
Луиза склонилась к лошадиной шее и потрепала Уну по загривку.
Ей хотелось бы доверять брату безусловно, одарить его такой же любовью, какую без труда завоевали члены труппы Театра. Но она опасалась, как опасаются обжечься о разгоряченный на огне металл.
– Куда поедем в этот раз?
Несмотря на жгучую боль во всех мышцах и стертые до крови бедра, ей нравилось ездить верхом – возникало чувство, что она занимается чем-то стоящим, настоящим, и Луиза почти забывала, для чего именно ей нужен этот навык. Чаще всего после выездки они делали несколько кругов вокруг кипарисовой рощи к западу от Фиеры и по тенистой дороге возвращались к городским конюшням. Этот маршрут уже полюбился Луизе за последние дни.
– Поедем мимо путей, через пустошь. Посмотрим, как ты держишься на настоящей дороге.

***

– Целует ветер светлый лик Эпоны – погонщицы коней бесстрашной, – нараспев выкрикивала Луиза прерывающимся голосом. – Когда по сладким пастбищам подзвездным она несется, правя не уздой, но песней!
Дальше она не помнила ни строки, но и этого было достаточно, чтобы выразить бурлящий восторг, переполнявший ее.
– Античная поэзия?.. – Вендель с легкостью поравнялся с вырвавшейся вперед наездницей. – А ты казалась не такой уж занудой!
– Мы все не такие, какими кажемся поначалу, любезный герр Спегельраф, – улыбнулась Луиза, и улыбка далась ей на удивление легко. – Взять, к примеру, вас.
– Разве я подходящий пример? – Вендель шутливо нахмурился. – Мои поступки не расходятся со словами, а те – с мыслями.
Никогда прежде Луиза не делилась подобными рассуждениями, но этот колеблющийся горячий воздух, пахнущий растертым апельсиновым листом, твердая поступь Уны под ней – все это, казалось, делало ее другим человеком, более уверенным и свободным.
– Любая мысль, стоит ей сойти с языка, становится ложью. А о том, как со стороны выглядят наши поступки, нам и вовсе судить не дано, как невозможно повсюду носить с собой зеркало…
– …размером с крышку гроба, – подхватил брат, криво усмехаясь.
– Да, примерно так, – смутилась Луиза от мрачной фантазии Венделя.
Какое-то время они ехали молча, и молчание это было неприятным. Девушка корила себя за излишнюю открытость, которая никогда не доводила ее до добра. Наконец Вендель предложил свернуть с тропы в небольшую гранатовую рощу, скрывавшую в своей тени источник, и напоить лошадей.
Спешившись, Луиза подвела Уну к воде и отстегнула от пояса кожаный бурдюк, чтобы наполнить его выше по течению. Вода была такой холодной, что в руке заныла каждая косточка. Удивительно, как она остается такой ледяной посреди раскаленной, растрескавшейся от солнца земли Иберии.
Когда Луиза выпрямилась, то натолкнулась на испытующий взгляд голубых глаз брата, бывший холоднее воды. Девушка невольно поежилась.
– Что-то не так? – Она стала рассеянно перебирать конскую гриву, чтобы скрыть страх перед Венделем Белым Дьяволом, который не исчез, но затаился на краю ее мыслей, как стилет в узких ножнах.
– Об этом я и хочу спросить. В чем мое противоречие, о котором ты говорила?
Он сорвал с ветки еще совсем светлый гранат, разломил его пополам и поддел ногтем нежно-коралловое зернышко. Девушка задумалась, но ненадолго.
– Вендель Спегельраф был точно маленький отшельник. А теперь… Взгляни на себя – ты предводитель, твое слово – закон для мужчин, некоторые из них тебе в отцы годятся! Власть у тебя в крови, – добавила Луиза, напряженно наблюдая за его реакцией.
Старший брат скривился, выплюнул недозрелые зерна граната и швырнул плод на землю.
– Хорошо. Что насчет остальных детей судьи?
Луиза отвернулась к лоснящейся шее лошади и продолжила говорить, будто наедине с собой.
– Антуан боится людей, словно самых страшных тварей на свете…
– Ха, он прав!
– Но под действием сильной идеи он готов был править ими и заботиться о них, несмотря на страх. Кажется, он рассуждал именно так. Мне жаль его.
Вендель хмыкнул и присел у воды, чтобы умыться. Его конь уже напился вдоволь и теперь шумно дышал хозяину в шею, призывая отправляться дальше.
– Малыш Клемент. В чем его противоречие? Он ведь по-прежнему паинька?
– Его противоречие в том, что он сын, о котором могли бы мечтать отец и мать из любого сословия, но он все же недостаточно хорош для любви наших родителей. Противоречие в том, что он родился Спегельрафом, – произнесла Луиза чуть резче, чем хотела.
– А ты жестока.
– Вовсе нет, – запротестовала она, хотя в его тоне звучало одобрение.
– И в этом твое противоречие, ведь с виду ты сущая мышка, – торжествующе заключил он.
Луиза хотела было парировать, но не успела придумать достойного ответа, как Вендель снова принялся плескать в лицо пригоршни воды из ледяного источника, казалось, тотчас забыв о ее присутствии. Девушка пожала плечами и занялась упряжью.
Шерсть Уны и потник пропиталась влагой, и кобыла явно нуждалась в скребнице. Луиза погладила лошадь по точеной длинной морде и ласково попросила потерпеть до дома. Непривязанный конь Венделя бродил по рощице чуть поодаль, обрывая листья дрока.
– Отец многое потерял, – отфыркавшись, продолжил рассуждать Вендель, – потому что не разглядывал толком своих детей, когда строил планы на их счет. Готов поспорить, мы могли бы стать такими же могущественными, как Пеларатти или Колонна, не меньше!
– В конце концов и те и другие были уничтожены, – возразила Луиза, вспомнив знаменитую трагедию о мятежных временах в Борджии. Каждый образованный кантабриец знал ее наизусть, каждый театр ставил ее хотя бы единожды. – С другой стороны, – она невесело усмехнулась, – Верховный судья пренебрег мною, в точности как дон Пеларатти своими дочерьми.
– Ты зря винишь его, – неожиданно печально ответил брат, – Фердинанд натворил много дерьма, но он ни за что не причинил бы тебе вред. Нет! – Вендель тряхнул головой. – Кому угодно, но не тебе. Ведь ты была его единственным сокровищем, ради которого он отказался от нашей матери, а саму тебя спрятал в самом охраняемом месте королевства.
Луиза замерла в недоумении – слова Венделя не прозвучали издевкой. Какой-то тревожный колокольчик внутри надрывно зазвонил, умоляя прекратить этот разговор, в котором звучало слишком много неприятных недомолвок.
Тем временем в просвете между деревьев показался всадник на кирпично-рыжем коне. Еще издали, по одному только силуэту, она узнала в мужчине приближенного брата – Хорхе. Высмотрев Венделя с Луизой в гуще листьев, тот спешился и устремился к ним.
– Об одном ли и том же Фердинанде Спегельрафе мы говорим? – неловко попыталась отшутиться Лу.
– Верно, – протянул Вендель, – ты ничего не помнишь из тех событий. Но я знаю достаточно. Рассказать?
Луиза покачала головой и указала на приближающегося Хорхе, но брат отмахнулся от ее жеста и продолжил говорить. Тем временем тот кивком поприветствовал своего командира, почтительно встал за плечом и сложил руки на груди, вперив в Луизу неприязненный взгляд.
– Однажды наша матушка утопила старшую сестру, – произнес брат тоном недоброго сказочника. – Разумеется, никто не стал винить Эмилию и все списали на шок. Ты знала, что утопающий не может позвать на помощь? Это только в опере девица, которую бросили за борт, еще с четверть часа ведет свою арию из волн. Эрнеста боролась за каждый вздох, и вода отнимала ее силы. Вода и мокрое платье.
Вендель мерил пространство между Луизой и Хорхе шагами, поочередно обращаясь то к ней, то к нему, но по лицу иберийца было ясно, что он не понимает ни слова, а лишь выжидает момента, чтобы заговорить.
– А наша матушка, тогда еще совсем девчонка, стояла в тени ив и ждала, пока та не перестанет биться и не всплывет посреди пруда с лилиями, как мертвая рыбка. Только тогда она раскрыла свой лживый рот пошире и завизжала.
– Мне известно, что она считает себя виновной в смерти тети Эрнесты. – Лу покачала головой, пытаясь скрыть, как ошеломил ее рассказ брата. – Но тебя там не было! И слуги…
Хорхе оборвал ее речь.
– Escuchame, comandante. Es de cargo de armas del norte. 
Вендель кивнул, и Хорхе принялся быстро бормотать, склонившись к его уху. Пальцы Венделя потирали и сдавливали переносицу, будто он, вслушиваясь в порывистую речь бандита, снова и снова выправлял старый перелом, а прищуренные глаза смотрели в пространство.
Хорхе, в отличие от других людей брата, был скуп на жесты. Его пальцы покоились на массивной серебряной пряжке портупеи, но беспокойный взгляд черных глаз перескакивал с предмета на предмет, то и дело возвращаясь к Луизе, словно она могла подслушать их разговор и кому-то передать услышанное. В раздражении девушка всплеснула руками и отвернулась. В глухом шепоте иберийца ей удалось разобрать только отдельные слова вроде «крысы», «поле», «хижина» – и еще почему-то «чеснок», – но она могла и ошибиться.
Когда Хорхе закончил речь, Вендель, не задумываясь, ответил тремя короткими фразами-приказами и перечислил несколько имен своих людей. По тону Хорхе Луиза поняла, что ответ тому не понравился и он стал возражать. Если бы только знать иберийский и понимать, к чему все эти «musquetones » и «emboscada» ! Блокнот, куда она выписывала новые слова, как назло, остался дома под подушкой. Тем временем Вендель прервал Хорхе, и на этот раз ему потребовалось еще меньше слов. Бандит коротко кивнул, тряхнув копной угольных кудрей, вскочил на коня и галопом понесся к городу.
Внезапно Луиза поняла, что брат удерживает власть не столько силой или слухами о своей хитрости и жестокости, сколько огромным весом тех немногих слов, что он говорил своим людям.
«Он так похож на отца», – вновь подумалось девушке, и от этой мысли ей стало очень неуютно. К тому же ей вовсе не хотелось, чтобы Вендель возобновил разговор о родителях. Пусть вся эта взаимная ненависть и грязь прошлого остается в Виндхунде, в Кантабрии, подальше от нее. А они построят новое будущее здесь и сейчас.
– Поедем в город? – окликнула девушка Венделя; тот стоял неподвижно, устало прикрыв глаза.
– Да, пожалуй. Но я хочу закончить рассказ, чтобы больше никогда к нему не возвращаться.
– Давай просто забудем обо всем этом! Будто и не было вовсе! Оставим отцам их грехи и пойдем дальше, свободные от них, – выпалила девушка. – Я не желаю ничего знать!
– Это нужно мне, – твердо ответил Вендель, осторожно снимая ее цепкую руку со своего рукава. – Рассказать, чтобы забыть.
И Луиза отступила.
– Ты сказала, что я ничего из произошедшего не видел, – продолжил он рассказ, будто и не прерываясь. – Но иногда не нужно видеть, чтобы знать наверняка. Все знали, как завидовала Эмилия старшей сестре, как с раннего детства тяготилась жизнью в ее идеальной тени. А когда Эрнесту сосватали за герцога – и вовсе ее возненавидела. В одном только я не уверен, что было сильнее в сердце Эмилии – одержимость Фердинандом или желание отобрать у сестры все, что делало ту счастливой.
Вендель вел повествование так гладко, будто уже сотни раз проговаривал его в мыслях.
– Она не толкала ее в омут, но отказ в помощи бывает хуже ножа в спину. Когда траур кончился, Фердинанд был вынужден просить руки младшей дочери. Когда той исполнилось семнадцать, они обвенчались. Фердинанд бывал в Виндхунде редко – его карьера в Коллегии шла в гору, но Эмилия оказалась плодовитой и родила ему троих сыновей в надежде привязать к себе и дому, – тут Вендель неприятно усмехнулся. – Четвертым ребенком была ты – и ты заставила нашу мать пожалеть обо всем.
Он свистом подозвал коня и стал между делом проверять седельные сумки, будто рассказывал скабрезную сплетню о жене алькальда, а не о собственных родителях.
– Отец действительно стал чаще оставаться дома, несмотря на высокий пост. Ведь чем больше ты становилась, тем сильнее проявлялось сходство с его милой Эрнестой. Нет, не совсем так. Ты выглядела в точности, как выглядели бы ее дети от него: ее волосы и его глаза. Эмилия сделалась забывчивой и нервной. То ласкала детей, то в слезах убегала от нас и запиралась у себя; то висла на отце, как простая прачка на своем любовнике, то осыпала его проклятиями на глазах у всех. Антуан еще больше привязался к матери и повсюду ходил за ней, а Клемент проводил все время с книгами, но я слышал, как он хныкал в своей комнате.
Глаза Луизы горели, готовые к слезам. История брата мчалась к своей катастрофической развязке.
– Это не могло длиться вечно, и одной декабрьской ночью закончилось, – Вендель говорил все быстрее. – Спорю, старшая горничная, если только она жива, до сих пор обожает пересказывать эту историю за рюмкой вишневой наливки. Эмилия попыталась удушить дочь подушкой, пока та спала. Отец сломал ей запястье, забрал тебя и не возвращался в Виндхунд три года. Конец.
Когда он умолк, мир остался прежним: все та же укромная гранатовая роща, наполненная живым звоном ручья и треньканьем невидимых птиц высоко в ветвях. Прежней осталась земля под их ногами и небо, пылающее полуднем. Луиза опустила взгляд и почувствовала, что она сама осталась такой же, какой была несколько минут назад: не распалась на части, не обернулась камнем.
Вендель отвернулся и поднялся в седло. Спокойно, неспешно.
Мир остался прежним, восхитительно неизменным и равнодушным, и она сама осталась прежней. Слезы высохли, так и не пролившись, как это случалось почти со всеми дождями в Иберии. Только оборвалось внутри несколько нитей, столь тонких, что боли она почти не ощутила.
– Едем. Если я все верно поняла, твои люди ждут меня немедля.
С опустошенной грудью и легкой головой Луиза вслед за братом взлетела в седло и свистом послала кобылу вскачь по пыльной дороге к Фиере.

***

По дороге Вендель вкратце обрисовал ситуацию, о которой докладывал Хорхе. Луизе пришлось спрашивать дважды. На деле ей хотелось вытеснить из головы тягостный разговор о родителях и занять мысли чем-то более реальным. Что бы эти двое ни чувствовали друг к другу или к ней, сейчас они были далеко, а брат – рядом. И он был всей ее семьей, самым близким человеком. Так она говорила себе.
Уже в черте города они спешились, отвели лошадей в конюшню и дальше шли не торопясь: Вендель был уверен, что предводитель не должен вламываться на общее собрание со сбившимся дыханием и в мыле.
Он рассказал, что по другую сторону железной дороги, за пшеничным полем стояли наполовину сгнившие, а наполовину сгоревшие склады одного дельца. Делец давно умер, а наследники все не объявлялись. Пару лет назад те развалюхи использовали для передержки груза и его люди, но позже нашли место ближе и безопаснее.
А теперь там объявились чужаки. Они пришли со стороны побережья и не могли быть никем, кроме Крыс, и теперь банда брата собиралась отправить нескольких лазутчиков на разведку. Вендель выдал тираду о том, что мошенникам с севера в Иберии будто медом намазано, и Луиза не сдержала нервного хихиканья в ответ.
– Ничего удивительного, что они бежали сюда, – заметила она. – Сначала за чистку улиц взялся президент, после покушения гвардия прочесывала город квартал за кварталом, хватая всех, у кого не было карточки рабочего. Страшно представить, что началось после смерти Мейера.
– Будем надеяться, что Теодору не придется перевозить сюда всех своих людей, а то на них песка не хватит.
Сложно было разглядеть выражение глаз Венделя, скрытых в тени широкополой шляпы, но его веселый голос не смог обмануть Луизу – Белый Дьявол был зол.
На одной из улиц им навстречу выехал отряд стражей-альгуасилов в изжелта-белой форме, с золотистыми кокардами на фуражках, и Вендель поспешно оттащил сестру за руку в сторону, чтобы дать им проехать. Их кони прошагали мимо нарочито степенно, а сами наездники смерили Луизу липкими взглядами. Один из альгуасилов что-то выкрикнул и похлопал себя по кнутовищу, а остальные издевательски заржали.
– Это потому, что я стриженая и в мужской одежде? – спокойно уточнила Луиза, когда они скрылись из виду.
– Нет, это потому, что ты чужестранка.
Девушка только поджала губы и зашагала дальше.
Район Фиеры, где располагался излюбленный кабак банды – «Пух и перья», «Plumas y plumones» , относился к старой части города, которая стояла здесь задолго до того, как проложили железнодорожное полотно. Здесь не было ни магазинов готового платья, ни отелей, ни булочных с марципановыми фигурками на витринах. Здесь жили бедно, развлекались грубо и шумно и от будущего ничего не ждали.
Само здание «Перьев» было деревянным и двухэтажным. Венчалось оно щербатой мансардой, угрожающе нависшей над проулком и сине-белым тентом у входа. Под ним, вытянув отекшие смуглые ноги, сидели и грызли миндаль три подавальщицы в цветастых косынках. Чья-то маленькая дочка ворковала над самодельной куклой на островке пыльной травы неподалеку. Рядом с женщинами стояли поднос со стаканами и пара медных бидонов с вином, разбавленным апельсиновым соком с сиропом, – в чистом виде оно было таким кислым, что сводило скулы. От холодильных бидонов шел морозный пар, оседая на металле мириадами капелек, – вряд ли хозяйка купила их на собственные сбережения, скорей уж приняла в уплату долга. Подавальщицы успели заметить и Венделя, и Луизу, но не торопились предлагать им напиток: во-первых, они знали, что для Белого Дьявола у Пилар найдется что-нибудь получше, а во-вторых, если бы не делишки банды, то их бы не выгнали из прохлады зала на солнцепек.
Тем не менее одна из женщин грузно поднялась со своего места, тяжело качая широким задом, подошла к закопченному оконцу, постучала и сварливо крикнула:
– Pilaar! Aya, Pilar! El vino! 
Не успела она вернуться к товаркам, как за дверью что-то заскрипело и заходило ходуном. Наконец дверь приоткрылась, и Луиза вслед за Венделем протиснулась в темноту кабака.
Внутри уже собралась большая часть банды, хотя девушке казалось, что они и так проводят здесь за выпивкой и нардами целые сутки, если Вендель не находит им другого занятия.
Но сегодня в заведении с порога чувствовался совсем другой настрой. Дверь им открыл пожилой здоровяк Алонсо, хоть обращались к хозяйке заведения. Видимо, пока та возилась у оружейного тайника за стойкой, он исполнял роль привратника. Стоя на коленях, Пилар увлеченно раскапывала слой соломы, покрывающий доски пола. Окажись в их рядах предатель, уже к утру женщина болталась бы в петле на площади, но в «Пухе и перьях» не держали случайных людей.
Удивительная женщина была эта Пилар Менендез. Она была худой и жилистой, и разительное отличие от пышных местных матрон нисколько ее не смущало: тощие ноги, руки-веточки и ключицы, о которые, казалось, можно порезаться, она выставляла напоказ, щеголяя в подоткнутом платье с коротким рукавом и кожаном фартуке. Время избороздило ее когда-то заурядное лицо и сделало его незабываемым, но из богатого женского арсенала она пользовалась только красной помадой да золотыми серьгами-шариками. Жесткие, точно конская грива, черные волосы Пилар укладывала пучком почти над самым лбом, но, пока она работала наравне со всеми подавальщицами, пряди выпадали из слабого узла и торчали во все стороны, будто перья нездоровой птицы.
Но все же гордое название «Plumas y plumones»  кабак получил вовсе не из-за прически Пилар, а из-за ее страсти к петушиным боям. Луизе уже довелось один раз присутствовать на таком бое. Пилар с горящими глазами принимала ставки, потрясая желтоватыми купюрами, и во все горло хрипло расхваливала крылатых бойцов – королева игроков и пьяниц. Она была жадной до грязных денег и кровавых зрелищ, но явно не со зла: скорее, она не видела в жизни ничего лучшего. Хорхе так стыдился ее, что, если бы не Вендель, Луиза так бы и не узнала, что она его мать и родная тетя Доротеи.
К новенькой Пилар отнеслась с сомнением.
– Не дело это, – заявила она первым делом, – записываться в бойцы, потеряв суженого. Я схоронила троих женихов, пока не родила сына.
Незачем ей было знать, что с «суженым» Лу связывали отношения скорее дружеские, смутные и полные недосказанности. Девушка только пожимала плечами и беспомощно улыбалась.
Зато Фабиан приглянулся Пилар, ведь они с Хорхе быстро нашли общий язык и спелись. «Сразу же после допроса и избиения. Мужчины!» – от возмущения Луиза не находила других слов. Об их с Луковкой прежней дружбе он забыл – или делал вид, что это так.
Теперь Дюпон и его новый товарищ стояли у окна, выходящего на сонную улицу, и следили за редкими прохожими, тихо переговариваясь. Алонсо тем временем восстановил сложную систему задвижек и вернулся к Пилар, которая уже доставала из тайника короткие ленты патронов на ремнях и ручные карабины. С полдюжины бандитов потягивали мутное пиво у засаленной стойки, еще четверо мужчин негромко перебрасывались короткими фразами, сложив руки на груди и склонив головы. Заметив Венделя, все они подтянулись ближе к нему, а Луизу оттеснили в тень.
– Так трое или четверо? – не тратя время на приветствия, требовательно спросила Пилар. В ее рту вязко перекатывался комок кхата – «для бодрости», – оттого она была еще более взвинчена, чем обычно. – Скольких отправляем?
– Как я и сказал: Алонсо, Пепе, Федерико и Дюпон. Всего четыре, как пальцев на руке у Моно, – он ухмыльнулся, и все загоготали, а громче всех – сам Моно, который уже много лет спускал курок средним пальцем. Шутка была не из новых. – Но с них довольно будет по карабину и по две дюжины патронов на нос. Только разведка.
Луиза заметила, как Хорхе похлопал Фабиана по спине. А ей всю жизнь суждено оставаться в стороне. Оставаться чужой.
– А почему Фабиан идет в разведку? – спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь, но ее услышали, и Луиза решила продолжить: – Ты уже настолько доверяешь ему, Вендель?
Брат посмотрел на нее рассеянно, будто не понимал, зачем она вообще вмешивается.
– Доверие здесь ни при чем. Мне это не положено по статусу, а кроме него никто не сможет понять, о чем шепчутся Крысы. Я отправляю людей за информацией, а не за головами.
Фабиан между тем уже получал у Пилар оружие и боеприпасы и выглядел невероятно самодовольным, будто всю жизнь стремился попасть в иберийскую банду, а вовсе не был когда-то аристократом и политиком и не плакал от стыда за проигранное поместье родителей.
«И этот человек смеет смотреть на меня сверху вниз только из-за того, чья я дочь!»
Раздражение и гнев стиснули ей череп.
– Не он один знает кантабрийский. Я могу поехать вместо него, раз уж тебе это не по статусу.
Множество глаз уставились на нее в тупом ожидании. Так смотрят на мышь, пока кот с ней играет. Кто-то хмыкнул и закашлялся.
– Я ничем не хуже, могу доказать, – еще уверенней и громче произнесла Луиза на простейшем иберийском.
– Что ты вытворяешь? – прошипел Вендель, приблизив к ней лицо. На его шее под чернилами татуировки выступила вена, натянутая, точно тетива. – Пойди выпей, только умолкни. Не выставляй меня дураком!
Луиза вспыхнула.
– Чего ради ты зазвал меня в банду? Чтобы я сидела в углу? С таким же успехом мог устроить меня к Пилар мыть стаканы или торговать лотерейными билетами на улице. – Она сложила руки на груди, кожей ощущая чужие взгляды.
– Черта с два бы я тебе стаканы доверила! – буркнула Пилар. – Пусти ее. Видишь – девка упрямая, как коза, пусть рога пообломает.
Фабиан скривил губы в презрительной гримасе.
– Если фрекен будет угодно…
– Молчать! Я еще ничего не решил! – оборвал его Вендель, пнув бойцового петуха, который отирался у его ног. Взметнулись в воздух черные перья с зеленым отливом, и тот, квохча, улепетнул за стойку. Пилар возмущенно вскрикнула. Дюпон стушевался.
«У нас с Венделем один отец, – раздраженно подумала Луиза, – но перед братом ты готов и спину согнуть. Все, что ты уважаешь, – только физическая сила и грозные окрики».
Тут, привлекая к себе внимание, Алонсо поднял увитую синими узорами руку. Того, что было сказано на кантабрийском, он не понимал, но точно уловил суть конфликта. Вендель знаком позволил ему высказаться, и тот заговорил. Девушка не без труда перевела сказанное.
– Возьмем девушку. У нее был черный нож. Если окажется Крысой и попробует сбежать к своим – мы казним ее. А если нет, примем.
Слово «казним» напугало ее своей холодной однозначностью, но ей нечего было бояться – с Крысами ее связывала теперь только татуировка. И она желала быть принятой, пусть даже этими людьми. После долгого одиночества Луиза была рада любой общине, которая не прогонит ее прочь. Хотя никто не мог сравниться с труппой Театра.
– Не за головами, а за информацией, – вернула она Венделю его собственные слова, и он сдался, примирительно подняв руки над головой.
Дюпон передал ей и карабин, и ленты, которые особым образом крепились на бедре. Уже когда девушка вложила оружие в кобуру и застегнула отяжелевшую портупею, Вендель отвел ее в сторону и тихо спросил:
– Ты хоть стрелять умеешь?
– Умею, – уверенно солгала она.

#7. Платье по мерке

Стул опасно покачнулся на двух задних ножках, и Жизель Бони по прозвищу Чайка проснулась с нелепым всхлипом. Ей снова снился прибой, и он пугал ее, как в детстве пугали громады прибывающих поездов.
Девушка раздосадованно ущипнула себя за ухо – это должно было взбодрить – и покосилась на часы. Оказывается, она проспала всего несколько минут. Это и к лучшему: старшая сестра не успела заметить ее храпящей на посту и устроить выволочку. В такие моменты Чайка притворялась, что не понимает ни единого слова, и от этого женщина злилась еще сильнее.
Она задержала дыхание и прислушалась: со стороны коек не было слышно ни звука, ни даже слабого стона. Возможно, кто-то из стариков скончался во сне, но она не пошла проверять: у смерти в больнице было особенное дыхание, и Чайке не улыбалось вновь ощущать его на своей коже.
Отчаянно хотелось освежиться и покурить. Она еще раз присмотрелась к рядам железных кроватей, отгороженных друг от друга застиранными занавесками. Возможно, сегодня одна из тех тихих ночей, когда она никому не понадобится? Тогда она могла бы пробраться на крышу, где стоит резервуар с пресной водой. С одного бока он протекал, распространяя спасительную прохладу. Она бы прижалась к нему спиной, промочив серое форменное платье с пуговицами между лопаток, и выкурила одну, а может, даже две папиросы подряд.
Ее не будет только пять минут. Ничего не случится.
Простучав каблуками по старой лестнице – всего один пролет до неба, – Чайка с усилием подняла люк, ведущий на плоскую крышу лазарета. Раньше тут висел амбарный замок, и поначалу она каждый раз вскрывала его шпилькой, но доктор Пита поймал ее за этим занятием и велел не валять дурака. На следующий день замок убрали.
Морской воздух захлестнул и обволок ее. Сан-Мора спал, подрагивая прибрежными огнями у линии причала, а старинный маяк, пустивший корни в скалу, лениво ощупывал волны желтым лучом.
Чайка потянулась и с наслаждением похрустела шеей. Покончив с упражнениями, девушка, чуть ли не танцуя, приблизилась к баку резервуара, зачерпнула полные пригоршни воды и умылась. Она с удовольствием искупалась бы в море, пусть даже и ночью, но для этого по местным законам незамужним девицам требовалось сопровождение. Да и специального костюма у нее не было.
В портсигаре оставалось всего две папиросы. Так и быть, до утра она потерпит, а после смены первым делом сходит в лавку – по понедельникам туда завозили дивный пряный табак с гвоздикой и почти без примеси сена.
В сущности, ей было вовсе не обязательно находиться здесь, в этой развалине, пропахшей мочой и хлором, которую местные называли больницей. Деньги все еще были при ней: хрустящие лиловые купюры не тронула вода, пока она скрывалась от выстрелов под сводами пирса в ту ночь. В любой момент она могла бросить опостылевшие чепчик с фартуком под ноги толстухе-медсестре, поехать в ближайший крупный город и купить там собственную квартиру с мебелью. А еще платья – целый шкаф неношеных тряпок, сшитых точно по мерке, и несколько пар туфель.
Чайка хмыкнула и выпустила струйки дыма через ноздри. Все это чудесно, но пока она останется здесь. По крайней мере пока Вербер не придет в себя. Вот уже почти месяц он дрейфовал на грани между тем и этим светом. Рана оказалась скверной – пуля пробила левое легкое, а потому она приняла его за мертвого, когда ближе к рассвету нашла на песке с кровавой пеной на губах. То, что великан дотянул до приезда телеги доктора, само по себе было чудом.
Совесть не позволила девушке бросить его одного, но она боялась привлекать внимание, расплачиваясь за лечение гульденами, а потому нанялась сиделкой. «Это ненадолго», – уговаривала себя Жизель, но дни и ночи на дежурстве сменяли друг друга, луна прошла путь от полновесного апельсина до прозрачного серпа и обратно, а она все еще кормила с ложки вялые рты и выносила судна. Она чувствовала, что еще месяца здесь не вытерпит. Нужда была ей привычна, культи и нарывы не пугали – Чайка и не то видала в ночлежках Хестенбурга, – но прислуживать больным было почти невыносимо. Немощь других наполняла ее яростью.
– Лучше бы Павлу встать и пойти своей дорогой, – буркнула она и щелчком сбросила окурок с крыши.
Об остальных с корабля она не думала. Запретила себе думать.
Оранжевый уголек прочертил в темноте дугу и, проследив за ним, Жизель заметила, как по единственной дороге к больнице на предельной скорости мчался черный паромобиль.
– О, проклятье!
Подобрав юбку, девушка ринулась обратно к люку, не прекращая сквернословить ни на секунду.

***

Людей Дона привозили с увечьями, и почти всегда требовалась срочная операция. С тех пор как Чайка устроилась к доктору Пите, это был уже третий.
Она встретила его по пути на первый этаж, где глухие удары уже сотрясали входную дверь. Доктор, громко ругаясь, натягивал халат. Тот был настолько белым, что светился в сумраке коридора, слабо освещенного масляными лампами.
– Сестра, свет в операционную, быстро. Включите генератор, прокипятите инструменты.
– Я не сестра, я сиделка! Могу ее позвать и принести что-то из кладовой, я делала это раньше. – Интуиция запоздало подсказывала Жизель, что не стоило попадаться доктору на глаза так скоро. – Бинты, морфин…
– Мне начхать, кто вы там. Сестры нет, она принимает роды в деревне. – Пита бешено вращал глазами. – Ну, пошла, бегом!
За дверью раздавались разъяренные вопли людей Дона.
Рыкнув с досады, Чайка бегом припустила в обратную строну. По пути она заскочила в кладовую, сметя в тележку все, что попалось на глаза. Понадобится или нет – разберутся позже. Бутылочка коричневого стекла покатилась по краю полки и с дребезгом раскололась о кафельный пол. Резкий запах заставил Чайку закашляться, брызнули слезы.
Такая подстава! Денежки за акушерство сестра точно положит в собственный карман, а ей отдуваться.
В операционной, как называлась жуткая каморка без окон, едва помещались оцинкованный стол, генератор, умывальник и тележка с инструментами, которую Чайка с лязгом втолкнула в двери. От всех этих звуков у нее разнылся зуб.
Щелчком тумблера девушка запустила генератор. Это была по-своему завораживающая штуковина, стоившая как целый дом: внутри, запертые в стеклянных колбах, бегали по медным спиралям лиловые молнии. Но Чайке некогда было любоваться. Она поставила лоток с хирургическими инструментами в бойлер, благодаря счастливую звезду за то, что видела, как это делается.
Аппараты загудели, под потолком загорелась лампа, заливая стол ярким светом. Тем временем доктор Пита вместе с двумя крепкими мужчинами втащил пациента в операционную. Чайка обернулась – и едва сдержала крик: было похоже, что с человека содрали кожу. Через мгновение она осознала, что это не так. Вся его левая рука, плечо, шея и лицо были покрыты уродливыми волдырями, а запястье…
Даже из своего угла Жизель отчетливо разглядела белизну кости в развороченной плоти предплечья.
Мир подернулся зыбким маревом, в ушах зашумело, ее будто придавило чересчур тяжелым одеялом. Сквозь этот гул она все же расслышала указания доктора Питы и принялась выполнять их так быстро и сноровисто, как только была способна.
«Меня не должно здесь быть, – мысленно твердила Чайка, передавая инструменты и подставляя лоток под осколки кости, извлеченные доктором из разорванных мышц. – Мне здесь не место».
Она видела многое, но это было чересчур.
В какой-то момент ее начало трясти. Сначала дрожь охватила пальцы, потом плечи начали дергаться, как от плача, Жизель ощущала приближение позорной истерики. Костяные скорлупки подскакивали и снова стукались о дно лотка.
В шуме собственной крови она различала обрывки разговора доктора с людьми Дона.
– Рукав затянуло под шестерню и раздробило кость…
– Мне не собрать ее. Нет, не собрать, придется…
– Пока он дергался, вырвал шланг… Кипяток лился добрую минуту!
– А там разжали и…
– Думаю, выхода нет…
Мужчина на операционном столе от пережитых страданий был в глубоком забытьи, усиленном действием укола. Но вся его рука странно вскидывалась, когда доктор погружал пинцет в рану. От локтя и до самой линии роста волос, темно-рыжих и стриженых почти под корень, пострадавший был покрыт безобразными красными волдырями. Будет ли видеть левый глаз, когда он поправится?
Из особенно крупного волдыря начала сочиться бесцветная жидкость. Чайка зажмурилась: когда-то, очень давно, ее лицо тоже было обожжено. На секунду его боль стала ее болью.
– Сестра! Ремни, жгут, пилу. – Доктор Пита бросил бесполезный пинцет в лоток и отер кровь с рук.
Люди Дона, которые все это время стояли в дверях и с бесстыдным любопытством пялились на происходящее, тут же ретировались в коридор.
– Я не…
– Я говорю – вы делаете.
Чайка слепо открывала ящики с инструментами, один за другим, но не могла найти то, что потребовал доктор. Тогда он отстранил ее и быстро отыскал все сам.
– Затяните ремни. Хотя бы на это вы способны?
Она кивнула и проглотила горький комок слюны. Пока она застегивала ремни на груди больного, доктор наложил жгут чуть ниже локтя.
– Держите здесь. Да, так. Два пальца положите ему на горло и слушайте пульс. Мало ли… – Дальше Пита принялся бормотать что-то на своем языке. Возможно, он молился своим богам, звездам, предкам – или к кому там обращаются люди его народа. Или тихо проклинал больницу, где гнили не только стены. Кто ж его разберет?
Под пальцами Чайки аритмично трепетала чужая жизнь.
Зубцы блеснули в беспощадном белом свете, перед тем как вгрызться в изуродованную руку. Кровь брызнула на халат доктора, на кафель, на фартук и лицо Жизель. Она не видела, но могла ощущать, как теплая капля стекает по ее щеке, катится к уголку рта, точно слеза. А ножовка все терзала и терзала плоть, подбираясь к костям.
Приступ дурноты накатил волной, и Чайка могла думать только об одном: что случится, если ее стошнит прямо в открытую рану? От этой мысли стало еще хуже, желчь подскочила к горлу. Вцепившись кончиками пальцев в кровосток, девушка нырнула под стол, и ее вывернуло.
– Ты что творишь?! – На удивление, Пита не кричал на нее, а шипел, не прекращая пилить. Видимо, не хотел, чтобы его услышали в коридоре. – Сейчас же убери это все!
Но Чайка и не думала подчиняться приказу. Ей нужно убраться подальше, туда, где она сможет вдохнуть воздух без железного привкуса, где перед глазами перестанут кружить черные мушки.
Позже, гораздо позже ее настиг едкий стыд. Она даже не знала, сколько времени просидела у резервуара на крыше, куда принесли ее ноги. Положив подбородок на острые колени, она в оцепенении наблюдала, как на горизонте истончается ночь. Последняя сигарета осталась валяться в лужице воды, куда упала из непослушных пальцев, совершенно испорченная и бесполезная.
Со стороны люка послышались глухие шаги.
– Ассистентка из тебя – паршивей некуда, – сообщил доктор Пита, с кряхтением присаживаясь рядом. – Пришлось заканчивать все одному.
Чайка с трудом подавила желание поведать ему, куда он может отправиться и чем там заняться наедине с собой. Вместо этого она отвернулась и сцепила на щиколотках озябшие пальцы.
– Но мы могли бы… – Голос доктора сделался вкрадчивым и хриплым. – Ты могла бы загладить вину. Своими неловкими пальчиками, что скажешь?
Жизель всегда страшилась непрошеных прикосновений, а потому намерение дотронуться ощутила раньше, чем саму руку. Она отшатнулась так резко, что повалилась на бок. Еще пара секунд ей потребовалась, чтобы вскочить на ноги и метнуться к краю крыши. Мелькнула мысль – нет ножа.
– Идиотка. – Тон мужчины был равнодушным, но унижение отпечаталось на лице, как пощечина. – Можно подумать, на это место нет других желающих.
Он криво усмехнулся, встал и одернул жилет.
– Но я человек великодушный, так что можешь доработать до вечера. И не забудь отмыть пол в операционной.
Когда он ушел, девушка закрыла глаза и горько улыбнулась. Иногда Чайке даже нравилось, когда сомнения разрешал случай.

***

Она не спала около полутора суток, и эйфория, пережитая на рассвете, сменилась отупением. Двигаясь между кроватей с мешком для грязного постельного белья, Жизель чувствовала, будто бредет сквозь водную толщу: мимо нее проплывают пациенты, а шторы на распахнутых окнах колышутся точь-в-точь как водоросли.
Обе дневные сестры уже знали об ее увольнении. Сложно сказать, сочувствовали они или посмеивались, ведь они не знали кантабрийского, а сама Чайка не стремилась завязать приятельские отношения. Но если им нравится, чтобы доктор зажимал их в кладовой, то пусть остаются в его обществе.
Ее мысли ходили по кругу, цепляясь одна за другую: нужно было поменять деньги, заплатить за комнату, купить билет на дилижанс. За лечение Павла тоже нужно заплатить, хоть на месяц вперед. Где в этой дыре сменять гульдены? До сих пор ей так и не удалось это выяснить. Хандра стянула лицо Чайки в хмурую гримасу: такая нелепица – иметь кучу денег и не мочь ими воспользоваться!
Из задумчивости ее вывела одна из дневных сестер, та, что помоложе. Потянула за рукав и кивнула на дверь, выкрашенную желтой краской. В той палате людей Дона содержали в особом комфорте и опекали как могли. Шутка ли – одна эта палата помогала доктору держать цены для небогатых жителей Сан-Мора в узде. Сейчас там был только один пациент, и Чайке вовсе не хотелось идти и менять ему бинты: видеть, как лопаются и снова покрываются ломкой коркой волдыри, как здоровая рука пытается нащупать уже не существующую кисть. Ее передернуло.
С другой стороны, Жизель хотела выпить последний день в больнице до капли, не убегая и не ленясь, поэтому она послушно засеменила на перевязку вслед за сестрой.
Разумеется, это не было уловкой или хитро подстроенной ловушкой. Но, когда за Чайкой закрылась дверь, она будто услышала щелчок мышеловки – возле кровати с начисто перевязанным мужчиной стоял Борислав Милошевич. Его суровая физиономия в обрамлении франтовских темных бакенбард нечасто мелькала на первых полосах газет, но у Чайки была цепкая память на лица. Выглядел герр Милошевич так, будто и эта палата, и больница, и весь город были у него в кармане.
Дон.
Вторая сестра так и не зашла в палату, и Жизель осталась наедине с опаснейшим человеком в Сан-Мора. В девушке тут же проснулся инстинкт столичного отребья – надо бежать, пока не успели рассмотреть твоего лица, уличить в содеянном и поднять за шиворот над землей.
«Не бейте, дядя! Не бейте!..»
Чайка отогнала воспоминание. Нет, они встретились не в сыром переулке, а в палате тяжелобольного, и мешковатая серая униформа с чепцом и фартуком делала ее практически безликой. Он не мог знать, что она причастна к похищению его оружия, денег и делового партнера. К такому выводу она успела прийти за считаные секунды, пока Борислав не оторвал взгляд от увечий своего подчиненного и не обратил внимание на нее.
– Это вы говорите по-кантабрийски? – заговорил он густым, но хрипловатым басом. – Мне никто не может объяснить, что случилось с Пером.
Знакомое имя на секунду оглушило девушку, но она быстро взяла себя в руки – в бинтах лежит вовсе не светловолосый мальчишка, Пер Петит далеко отсюда, в безопасности.
– Доктор тоже говорит, – кашлянув, возразила Чайка, с трудом удерживаясь от того, чтобы одернуть чепчик и скрыть приметный шрам на виске. – Но он спит в своем кабинете после смены и операции. Разбудить его?
– К чему же, – произнес Борислав, внимательно глядя ей в лицо пронзительными карими глазами. – Вы вполне мне подходите.
В этот момент обожженный Пер пошевелился и тихо застонал.
– Прошу прощения. – Чайка опустила глаза и склонила голову. – Я должна…
– Конечно.
Дон посторонился, чтобы она могла пройти, и прислонился к стене, скрестив на груди мощные руки с закатанными рукавами.
«Точно у дровосека или мясника, – отметила про себя девушка. – И шея бычья».
Все время, пока Чайка поила больного из специальной чашки с носиком, чтобы тот не пролил отвар на подбородок и забинтованную грудь, она ощущала спиной изучающий взгляд Борислава. То был не липкий взгляд, от которого хочется поскорей отмыться, но она была слишком напугана, чтобы чувствовать себя польщенной.
Не оборачиваясь, она рассказала все, что знала о больном и о той веской причине, лишившей человека Дона руки, которую доктор никак не мог спасти. Борислав слушал молча, не перебивая и не задавая вопросов. Это и к лучшему – она бы не смогла ответить подробнее.
– Что красивая девушка из Галлии делает на Берегу Контрабандистов?
Треклятый акцент, ничем его не вытравить. Порой она пользовалась им, чтобы сбить других игроков с толку, но в обычной речи он был почти неразличим.
– Скрывается от закона, что же еще, – с перепугу огрызнулась Чайка и тут же пожалела об этом. Ладони взмокли, и она чуть не выронила чашку.
К ее удивлению, Милошевич только хмыкнул.
– Да, можно было и догадаться. – Он похлопал себя по карманам. – Оставь его, выйдем. Есть разговор.
– Я на работе, меня больные ждут.
– Подождут, – отрезал Борислав и приглашающе кивнул на дверь.
Никто даже не попытался ее остановить, когда она покинула больницу.
У ворот стоял блестящий, как жук, темно-зеленый паромобиль. За рулем сидел дюжий ибериец в очках от пыли и перчатках с обрезанными пальцами. Борислав взял с сиденья замшевую куртку, покопался в карманах и извлек золотой портсигар, украшенный брызгами изумрудов. Чайка присвистнула. Непростая вещичка – золотой и изумрудный были цветами монархов Кантабрии.
– Угощайся. – Борислав протянул ей открытый портсигар, а после поднес газовую зажигалку.
Табак был чудесный, но Жизель до сих пор не знала, что от нее нужно местному Дону, а потому выжидающе теребила подожженную папиросу между пальцев. От мобиля тянуло раскаленным металлом и немного – расплавленной резиной.
– Давно в Иберии, кроха?
– Не то чтобы долго. Но достаточно, чтобы соображать, что к чему, – уклончиво ответила она. На снисходительное «кроха» Чайка решила не обращать внимания. Из-за малого роста ее называли и похуже.
– Соображаешь, значит? Это хорошо. Мне нужны сообразительные. Будешь на меня работать?
Было непохоже, что он подозревал ее в чем-то, и Жизель почувствовала себя увереннее.
– Это кем же? Сиделкой или руки в шестерни пихать за миску чечевицы?
– Нет уж, – хохотнул Борислав. – Для такой работы у меня людей хватает. Мне нужна мелкая пичужка вроде тебя.
– Я таким не промышляю. Ни по домам не шарю, ни по карманам, – нахмурилась Жизель, уперев свободную руку в бедро, а Борислав ухмыльнулся в ответ. Что его так забавляет? Ее внешность, голос или слова? Или он просто охотник за юбками вроде доктора Питы?
Под его горячим взглядом она не сдержалась и выпалила:
– Я вообще честная девушка!
– Честная девушка не увидела бы намека. – В глазах Дона не было ни капли осуждения. – Но нет, штатная воровка мне тоже ни к чему.
– Что тогда? – буркнула Чайка.
– Предлагаю обсудить за ужином, как серьезные люди.
«Бабник, так и знала!»
– Я с вами никуда не пойду. – Она задрала голову, чтобы посмотреть ему в лицо, отчего у нее слегка потемнело в глазах – сказывались бессонные и голодные сутки.
– Уверена? Девушке вроде тебя необходим покровитель. И работа по талантам. Что скажешь?
Жизель разозлилась не на шутку.
– Ищите доступную женщину в другом месте!
Она развернулась на каблуках и зашагала обратно в больницу, где из зарешеченного окна приемной таращились две пациентки-старухи и медсестра. Прекрасно, она как раз собирается покинуть эту выгребную яму под названием «Больница доктора Питы».
За спиной раздавался бас Милошевича:
– Ты не так поняла! Что за… Обидчивая, как актриска! Ничего, вот понадобится моя помощь, сама будешь разыскивать. Сама работу попросишь!
– Никогда, – она ответила так тихо, что никто не услышал.
Через четверть часа Чайка уже покидала больницу с деньгами и в собственной одежде. Сразу же после разговора с Доном она ворвалась в кабинет Питы, застав того врасплох, и заспанный доктор быстро рассчитал ее, чтобы отделаться. Плату за лечение Вербера вычел тут же, даже не подумав сделать скидку.
Она прошлась до рыночной площади, купила фунтик табака, сырную лепешку с чесноком и два больших апельсина. Остатки денег невесело позвякивали в глубоком кармане льняной юбки. Затем спустилась к белому пляжу, где покачивались на мелководье рыбацкие лодки, сняла ботинки и уселась на камень, зарывшись ступнями в песок.
Чайка с наслаждением впилась зубами в лепешку. Все не так уж плохо.
Домой она вернулась, когда солнце уже покатилось в волны. Дедуля Сальвадор сидел у дверей своей хижины на отшибе и слепо таращился в летний сумрак. Жизель молча вложила в его смуглую руку один из апельсинов, точно так же как в первый день, похлопала по плечу и скользнула в тихую прохладу жилища. Там на узкой лавке девушка укрылась старым сливовым пиджаком отца и провалилась в черный сон, который не отпускал ее до следующего вечера.

***

«Никогда» наступило очень скоро, как только Чайка пересчитала оставшиеся песо. Их было унизительно мало. Она отругала себя за нетерпение – надо было хотя бы выслушать Милошевича до конца.
Если уж он не в курсе, что в Иберию Чайка прибыла под флагом и по поручению Крысиного Короля, то она могла бы заручиться его поддержкой и обменять гульдены. Не все, только малую часть, чтобы убраться подальше. Если Борислав имел в виду не воровство и не постель – она способна почти на все.
Еда заканчивалась. Ее никогда не было с избытком или хотя бы вдоволь, но теперь даже мыши не пытались найти пропитание в доме старика.
Перед Чайкой стоял выбор, и был он невелик: поменять купюру в пятьдесят или сто гульденов, отправиться искать Дона или пойти к скупщику краденого?
В какой-то момент она испытала необъяснимую, совершенно идиотскую надежду, что вот-вот кто-то постучится в дверь и избавит ее от этой гадкой беспомощности. В Хестенбурге она была маленькой верткой хищницей, охотницей и добытчицей – всегда избегала силков, ни перед кем не отчитывалась, могла прокормить и себя, и более слабых друзей. Что же стало с ней здесь? Ей опротивела роль простушки.
Никто не придет. Ей стоило бы похоронить память обо всех, кто сошел с ней с корабля. Не искать, не надеяться. Есть только она и ее силы – как тогда, когда убили отца.
Жизель отодвинула скамью и вынула кусок трухлявой половицы. Там, в жестянке с намалеванными танцовщицами кабаре, лежал ее выигрыш, самый большой в ее жизни куш. Тысячи гульденов и мечта о своей квартире и платьях по мерке. Ей показалось, что от лиловых бумажек до сих пор пахнет дымом и керосином. Глупости! Она взяла сотню, закрыла тайник и замаскировала половицу сухой травой.
Выбор сделан – ей не нужен хозяин, который станет, чуть что, дергать за ошейник. Чайка всегда обходилась без господ, обойдется и сейчас.

***

Она была не настолько глупа, чтобы считать торговца табаком своим другом или хотя бы приятелем, и все же обратилась именно к нему, чтобы разыскать скупщика. Причиной тому был кхат – он как-то предлагал ей купить эту заморскую дрянь, а значит, был нечист на руку. Язык жестов не помог, так что ей пришлось украдкой показать ему уголок купюры. Ибериец тут же закивал, засобирался, закрыл лавку до обычного часа и повел ее через рынок, то и дело оглядываясь.
На этот раз Чайка взяла с собой нож – бодрила его привычная тяжесть в кармане. Пусть табачник только попробует заманить ее в глухую подворотню… Но он вел ее все дальше, к центру, в самое сердце рынка, где торговали рыбаки: на крюках висели, истекая бледной кровью, туши акул, в медных баках на солнце таяли кальмары, креветок продавали как орешки – по горсти в бумажный кулек. Девушка проглотила слюну. Нужно сосредоточиться и не потерять проводника из виду. Позже она сможет купить любую еду.
Темное двухэтажное здание с серой крышей притулилось в тени рыбных рядов, будто вырастая из нее. Табачник поманил девушку внутрь, и Жизель последовала за ним, чувствуя, как холодеют внутренности.
Коридор на первом этаже был полон дверей: на некоторых виднелись надписи на нескольких языках, было две или три зарешеченных камеры, были ничем не прикрытые проемы, ведущие в убогие ночлежки с голыми топчанами. И нигде ни души.
Зловоние гниющей рыбы смешивалось с сильнейшим запахом пряностей и мокрых тряпок. Отсыревший пол бугрился под ногами, словно Чайка была пьяна. Ибериец довел ее до узкой лестницы, где пропустил девушку вперед, а сам пошел следом, держась обеими руками за перила. Жизель нащупала нож-бабочку, откинула предохранитель и больше не снимала пальцы с рукояти.
Лестница заканчивалась дверью, обитой листами железа. Местами она была покрыта вмятинами и царапинами. Чайке отчаянно захотелось уйти, но она снова сделала шаг вперед и постучала. Кто-то посмотрел в узкую горизонтальную прорезь в верху двери, а после щелкнул ключ и лязгнула задвижка. И не одна.
Табачник совсем не любезно пихнул Жизель в спину, так что ей пришлось поторопиться войти.
В помещении за дверью окна были занавешены плотной тканью и горело множество масляных ламп, отчего казалось, что давно наступила ночь. Комната была просторной, но Чайка прекрасно представляла, какое пространство может скрываться за задней стеной, и ей вовсе не хотелось знать, что там. Так, для собственной безопасности.
Стены комнаты подпирали бесчисленные коробки, стальные ящики, клетки из ивовых прутьев и холщовые мешки с синими печатями александрийского флота. Чего еще ждать от городка на Берегу Контрабандистов?
Приметив двух громил у стены, Жизель убрала пальцы с ножа – бессмысленно. В центре стоял стол, и чрезвычайно толстый бербер средних лет с курчавой бородой заполнял за ним страницы гроссбуха красными чернилами, мурлыча под нос игривую мелодию. На каждом пальце обеих рук у него было по золотому перстню. Наконец он поднял взгляд на девушку и цокнул языком. Чайка поняла это как знак приблизиться.
– Я хочу поменять деньги, – медленно произнесла она, тщательно выговаривая иберийские слова. Каждое из них звучало как ругательство.
Бербер снова цокнул и махнул рукой.
– Я менять деньги.
Прекрасно, он сам еле говорит! Девушка достала из-за пазухи купюру, сложенную квадратиком, и развернула ее. Скупщик зацокал быстро, как белка.
– Я менять деньги, – согласился бербер. – Я менять сто гульден на тысяча песо.
– Песо вперед.
– Нет, девочка, – усмехнулся он и погрозил ей пальцем, точно ребенку, – гульден вперед. Должен проверять.
Похоже, это неизбежно. Чайка передала скупщику сотню и задержала дыхание, сама не своя от накатившей тревоги. Она была уверена в подлинности купюры, так что же ее так напугало? Девушка с отчаянной скоростью перебирала варианты, пока бербер разглядывал ее деньги на просвет. И когда он в конце концов положил купюру на стол перед собой, она нашла ответ.
На скупщике был перстень Якоба Краузе – горностай с крохотным рубиновым глазом. Она бы узнала его из тысячи.
Уходить. Но как? Будет подозрительно, если она просто передумает. Прорываться с боем? Но она не героиня бульварного чтива с дымовой шашкой за подвязкой и ловкостью циркачки. Нужно быстро заполучить треклятые песо и делать ноги.
Тем временем бербер отсчитывал деньги, выкладывая тусклые монетки по десять песо столбиками. Он делал это изнуряюще медленно. Жизель до боли закусила губу, уговаривая себя не паниковать. Шесть столбиков, семь…
Скупщик остановился и поднял на Чайку глаза-маслины.
– Твои песо, девочка.
– Мы договаривались на тысячу. Здесь семь сотен, – возразила Жизель, уже зная – бесполезно.
– Три части из десяти в храм отдай, – наставительно заметил бербер, пододвигая к ней монеты и пряча гульдены. – Здесь твой храм.
Охранники глухо рассмеялись, толкая друг друга локтями.
Чайка проглотила возмущение, как до этого – голодную слюну, и быстро смела монеты в кошелек. Лучше так, чем… в общем, могло быть гораздо хуже.
Спустившись по лестнице, она вовремя заметила табачника, притаившегося в темноте, почуяла его намерения, разглядела жадный блеск в глазах. Лезвие бабочки полоснуло его по щеке, оставив глубокий порез. Ибериец закричал и провалился назад, в темноту, зажав кровоточащую рану, а Чайка бросилась по коридору, пока вопли мужчины не услышали охранники наверху и не пустились за ней в погоню.
Девушка вырвалась на солнечный свет и быстрым шагом пересекла площадь, стараясь затеряться в негустой толпе. Много раз оглядываясь, она не заметила, чтобы ее преследовали. Похоже, охранникам скупщика было плевать на происходившее за пределами его кабинета.
Тогда она с досадой осознала, что уже покинула рынок рыбаков – не выйдет пира для деда Сальвадора. Но это ничего – лучше она купит ему мешок фасоли, которой хватит надолго. И еще сыра и апельсинов, которые он так любит.
А завтра отправится на дилижансе до станции, где поезд подхватит ее и унесет подальше от этого гнилого угла.

***

Билет в купе до столицы – Кампо дель Оро – отъел еще один солидный кус от оставшихся песо Чайки, но она была счастлива ехать в одиночестве, без вопросов и нахальных взглядов. На ней по-прежнему были лохмотья, в которых она покинула больницу. Жизель попросту не хотелось размениваться по мелочам, а потому вместо добротного платья она накупила булочек с липкой помадкой, которые слопала в первый же час путешествия.
Какое-то время проносящийся за окном пейзаж развлекал ее, но вскоре Жизель нашла его однообразным и утомительным: пустоши цвета ржавчины, нищие деревеньки в три двора, редкие рощицы кипарисов или гранатов и стада коров… Что за развлечение – смотреть на скотину?
Закат окрасил и без того рыжую землю в цвет крови, а деревья почернели, будто сожженные дотла. Чайке стало неуютно. Она вывернула до максимума вентили газовых светильников, и окно обратилось черным зеркалом.
Собственное лицо показалось девушке чужим. Казалось бы, все тот же тонкий вздернутый нос, губы с опущенными уголками, тот же паутинный шрам, наползающий на скулу, но уставший взгляд и густые тени под глазами будто состарили Жизель до срока. Она обхватила руками талию и осознала, как сильно отощала. Ей нужно лучше питаться. Наконец позаботиться не о ком-то, а о себе.
В газете, оставленной в купе, почти не было фотографий, чтобы их поразглядывать, а читать по-иберийски Чайка и вовсе не могла. Она сунула в рот папиросу и стала упражняться с картами, чтобы не растерять сноровку: карась, передержка, олонский веер, скользкий манжет… Любой финт давался ей безупречно, как и всегда. Заняться было решительно нечем.
Чайка погасила свет и завернулась в пиджак, но сон не шел к ней. Так бывало раньше, когда холодной ночью не удавалось согреться и расслабиться.
И она стала считать. Считала карты, считала гульдены, переводила их в песо, делила на количество прожитых лет, на число потерянных друзей… Покачивание вагона убаюкивало, как ласковые волны. Поезд начал замедлять ход.
«Полустанок, – лениво подумала Чайка. – До ближайшего города еще пара часов».
Снаружи раздался тревожный гудок, потом еще один, сдвоенный, похожий на вопль клаксона. Вагон резко пошатнулся вперед и, тормозя со скрежетом и визгом, сбросил девушку с полки. Жизель кубарем прокатилась по полу и врезалась лбом в деревянное основание сиденья напротив. В глазах потемнело, но зрение вскоре вернулось к ней, не успела она добраться до третьего колена семейства машиниста, выискивая причины его скудоумия в их противоестественных отношениях. Судя по разъяренным голосам из других купе, остальные пассажиры были с ней согласны.
Но уже через минуту их крики зазвучали испуганно, захлопали двери. Потом все стихло, кроме стука подкованных сапог и где-то далеко – младенческого писка. Шаги приближались.
Спрятаться!
Чайка прекратила тереть растущую шишку и вскочила на ноги. Она могла бы добраться до багажной полки над дверью, нужно только встать на край сиденья, подпрыгнуть и подтянуться. Времени на сомнения не было ни секунды – от жутких шагов ее отделяла всего пара соседних купе. Сиденье пружинисто подтолкнуло ее вверх, и Чайке удалось вцепиться в резной бортик полки. Одной ногой она наугад махнула вправо и уперлась ботинком в латунный крючок для верхнего платья. Подтянулась до локтей. Главное – подняться на полку до пояса, остальное уже ерунда. Руки горели от напряжения.
Складную дверь-гармошку дернули за ручки снаружи. Еще раз и еще, настойчиво, неумолимо. С такой силой, что вся стенка, отделявшая ее убежище от общего коридора, заходила ходуном. Нога потеряла опору, и Чайка повисла на руках, готовая разрыдаться от ужаса.
В этот момент замок не выдержал напора, дверь распахнулась, а ослабевшие пальцы предали Жизель, отказавшись служить ей дальше.
– Поймал! – гавкнул ей в лицо носатый верзила с неопрятной щетиной, удержав ее на весу. – Слышь, Пузо, это она?.. – обратился он к напарнику, руки которого оттягивал пугающих размеров взведенный дробовик.
– Мелкая, темненькая, со шрамом, – кивнул Пузо, почесав шею. – Точно она. Слыхала, мышка, не балуй, а то мигом свинцом нашпигую!
– Хозяин велел девку не трогать, – возразил первый.
– Зато девке не велел не трогать тебя. Мне как-то такая же чернявая чуть не откусила… Короче, тащи ее отсюда! Хозяин ждет!
Чайкин похититель перекинул ее обмякшее, уставшее бороться и убегать тело через плечо, как какой-нибудь мешок, и поволок прочь. Сливовый пиджак остался валяться бесформенной тряпкой на полу между сидений.
Снаружи их встретили слепящие фары паромобиля. Кто-то махнул фосфоресцирующим куском ткани, локомотив откликнулся гудком и медленно тронулся с места.
Чайку наконец-то поставили на ноги, и она пошла навстречу неотвратимому, прикрывая глаза рукой.
– Девушке в этой стране опасно путешествовать одной, – прозвучал знакомый голос. – Это вам не Кантабрия.
– О, я бы попросила вас сопровождать меня, герр Милошевич, – Жизель постаралась вложить в слова весь имеющийся яд. – Вот только мой поезд уже ушел.
– Это не проблема. На юге Иберии все поезда и дороги, по которым они ходят, – мои. Пользуйтесь сколько угодно. А сегодня к вашим услугам это. – Борислав, явно красуясь, похлопал паромобиль по корпусу.
Чайка мысленно пожелала ему перевернуться вместе с проклятой машиной. Хвала ее мозгам за то, что она додумалась вшить свои кровные гульдены не в пиджак, а в подклад юбки.
– И что же понадобилось железнодорожному магнату от меня? Да еще и посреди ночи. – Девушка переплела на груди руки, покрытые гусиной кожей. – Помнится, вы говорили, что я сама попрошу работу. Но этого не случилось. Я прекрасно справляюсь сама.
Поезд тем временем набрал скорость и унесся прочь, оставив Чайку наедине с тремя вооруженными мужчинами посреди ночной пустоши. Охранники Дона повернулись к машине спинами, высматривая что-то в темноте.
– Условия изменились, – хмыкнул Дон. – К вашему досье добавились любопытные факты, фрекен Бони́. Узнаете?.. – С этими словами он продемонстрировал девушке купюру в сто гульденов с мучительно знакомыми заломами. – Вижу, узнали. Это деньги моего казино. Моего бывшего казино. А вот здесь стоит бесцветная печать. Мои ученые придумали состав. Мы никогда не выдавали выигрыш сотенными, поэтому метили их на случай, если придется ловить шулеров. Вам удалось их вынести, и это впечатляет.
Раз – просчет, два – просчет.
– И что дальше? – воинственно поинтересовалась Чайка. – Велите своим быкам меня расстрелять или что похуже?
– Обижаете, фрекен. Я по-прежнему хочу вас нанять.
– Вот как? – Вопросов у Жизель возникало больше, чем находилось ответов. – Вам нужен игрок?
– Нет. Мне нужна помощь в борьбе с Краузе.
Чайка рассмеялась.
– О нет, я к нему не сунусь. Он убьет меня, как только появится возможность. Я увела его удачу, а после две недели на корабле смотрела, как он в ведро ходил. Такое не прощают. Я уж думала, это его люди взялись искать меня, – призналась она.
– Ты права, пичужка, – серьезно кивнул Борислав. – Ты никогда не будешь в безопасности, пока я не сведу с ним счеты. Сейчас он запихивает в свой карман всех чиновников, до которых может дотянуться. Я знаю, как он это умеет. А когда он станет достаточно влиятельным, то подключит к поискам тебя и твоих товарищей альгуасилов, охотников за головами, солдат… С этим ты справишься в одиночку? Ты яркая, тебя сложно не заметить.
Он кашлянул в кулак, как показалось Чайке, немного смущенно. И потянулся за портсигаром. Девушка со вздохом приблизилась на опасное расстояние и вытянула руку. Но вместо того, чтобы, как в прошлый раз, угостить ее сигаретой, Дон Милошевич взял ее пальцы в свои и поцеловал их, как это делают с благородными дамами.
Спустя два удара сердца он отпустил руку Жизель и сказал:
– Я без тебя не справлюсь.
И она позволила себе признать то, что отрицала с той секунды, как увидела Борислава: она обречена на сближение с ним. Всегда была обречена на такого, как он.
Кораблекрушение неминуемо.

***

Вязкий солнечный свет лился сквозь витражные окна портновской мастерской, разукрасив нижнюю юбку Чайки яркими пятнами. Она стояла на невысоком табурете, пока с нее снимали мерки, и чуть не мурлыкала от удовольствия, прикладывая к лицу то один отрез великолепной ткани, то другой. Сегодня более других ей нравился королевский изумрудный атлас, но выбор слишком велик, чтобы останавливаться на чем-то одном. А после придет черед выбирать кружево, сетки для вуалеток, эскизы вышивок и форму пуговиц. Все, что душа пожелает, и точно по фигуре.
Борислав велел не жалеть средств на новый гардероб, ведь ей предстоит бывать в местах, куда замарашке нет прохода. Хотя какое общество может быть в Фиере?..
Дверь в аптеке напротив распахнулась с надрывным звоном колокольчика. Парнишка со светлыми, выгоревшими на солнце волосами едва не рухнул со ступеней, и содержимое его бумажного свертка с покупками брызнуло во все стороны, как платки из цилиндра фокусника. Бинты, мешочки с травами, жестяная баночка какой-то мази. Парень бросился на колени, чтобы все собрать, и тут Жизель заметила плотный корсаж и недвусмысленные округлости над ним – девушка.
Луковка.
Стриженая, в штанах для верховой езды, со свежей ссадиной на загоревшей щеке, на портупее болтается пустая кобура. Ошибки быть не может.
Лу быстро завернула выпавшие вещи обратно в бумагу, отряхнула штаны и поспешила вдоль по улице туда, где заканчивалась оконная рама и Чайка не могла проследить ее путь дальше.
Но это не страшно. Можно сделать это позже.

#8. Следуй за мной

Лето в Хестенбурге выдалось холодным и дождливым, будто отрицая свою жизнерадостную суть и призвание дарить детям земли надежду. Будто без постоянной мороси здесь было недостаточно уныло.
Они стояли в подворотне, где вода, казалось, не лилась с неба, а сочилась из серых камней или была соком вездесущего плюща, стекала по желобам и стенам и с утробным бульканьем исчезала за позеленевшей канализационной решеткой.
– У тебя нет выбора, – заявила девушка и прищурила змеиные глаза. Для убедительности и чтобы выказать наибольшее презрение, поджала губы и сложила на груди руки. – Иди и сделай!
Он провел рукой по затылку, стряхивая мелкие капли с отрастающих волос. До чего ж противно играть в чужой пьесе. До зубной боли противно, а за импровизацию могут и прирезать, ему ли не знать. И вот теперь эта злобная пародия на женщину будет втолковывать ему, что у него нет выбора.
– Ты здесь до ночи торчать собрался? Или мне напомнить тебе, как ножками ходить? Топ-топ! – снова рыкнула надсмотрщица. Да, Теодор назвал это иначе, но, по сути, она ею и была. – К вечеру мы должны доставить в Угол деньги.
– Да, да… – рассеянно отозвался Олле. – Медные крошки для Короля, чтобы он мог прокормить своих крысяток… Как прикажете, фрекен!
Он не сдвинулся с места, зато Анхен исчерпала скромный запас своего терпения, ринулась к двери и застучала кулаком. Даже пару пинков отвесила, бешеная.
– Открывай, мразь! Я знаю, что ты там!
– Рекомендую настой ромашки. Успокаивает нервы и освежает дыхание. – Миннезингера развлекал ее гнев, потому что больше ничего веселого тут не было.
На самом деле ему впору было примерить трагическое амплуа и вдоволь нарыдаться о превратностях судьбы. Упасть на колени лицом к замершему партеру и произнести монолог обо всем, что произошло по прихоти режиссера. Он так и видел эту постановку и в ней себя – в белой рубашке с широкими рукавами, как у пижона Фабиана. И в красно-черном трико.
Пока Миннезингер раз за разом проигрывал в голове замысловатые сцены, время службы у Теодора шло само собой, но было одно весомое условие, через которое нельзя было взять и переступить, как через грязную лужу.
Анхен без видимого результата осыпала запертую дверь ударами и ругательствами. Олле вздохнул и шагнул к девушке, выкрикивающей в замочную скважину цветистые угрозы.
– Ягненок милый Анни шла в поле за цветами… – промурлыкал он, получив в награду кровожадный взгляд. Не страшно, она даже дверь одолеть не смогла. – Отойди-ка.
– Мерзкий фигляр, – фыркнула она, но все же посторонилась.
Седая городская хмарь столбом света разломила мрак за дверью. Будь Олле один, после такого удара ногой он бы позволил себе если не вскрикнуть, то хотя бы крепко выругаться на родном языке. Но ему слишком нравилось играть в героя.
Он сделал несколько шагов внутрь и покрутил головой. Тени, стеная и кашляя, расползались подальше от выломанной двери, чтобы наслаждаться лихорадкой в мирной тьме. У стен были привинчены грубо сколоченные полки для еще способных вскарабкаться на них, но большинство лежали прямо на полу. Олле прищурился. Казалось бы, обычная ночлежка для больных бродяг, где те доживают последние дни, не мозоля глаза благополучным горожанам и констеблям. Но запах! Запах не обманывал, выдавая всю подноготную, пробиваясь сквозь смрад немытых тел и общего ведра с нечистотами. Он был тонким, если не сказать изысканным: южно-кантабрийские и горные травы, лесные цветы… Королевская отрава.
– Лучше никогда не становится, только хуже, – пробормотал Олле и глянул на Анхен, которая довольно комично пыталась защитить свое обоняние от местных ужасов с помощью шейного платка.
– Ох, заткнись уже и шагай дальше! Нужно найти хозяина этой помойки.
Голос девушки звучал гнусаво, но Миннезингер даже не стал ее подкалывать. Ему было тревожно. Кто может заправлять всем этим, если Антуан все еще в беспамятстве?
Они двинулись вглубь дома, стараясь дышать только ртом. Похоже, раньше здесь была небольшая мастерская портного либо сапожника – окна наглухо заколочены, точнее не разобрать. Темнота мелко дрожала грудами тряпья и постанывала десятками голосов. В ратушу они являлись, обрядившись в свои лучшие обноски в знак уважения к королю, но это место обнажало истинную суть происходящего тут – притон, полный опустившихся, одурманенных и умирающих.
Наконец Олле и Анхен достигли дальней стены, где за перегородкой раздавались твердые, но суетливые шаги. Кто бы там ни прятался, он не мог не слышать грохота выломанной двери и теперь был напуган. Олле хищно ухмыльнулся.
– Здесь, или я съем свою шляпу! – Он приблизился к хлипкой дверце и пропел: – Тук-тук! Хозяин, принимай гостей!
– Именем Крысиного Короля, откройте! – вставила Анхен.
Олле вскинул бровь.
– Решила поиграть в констебля?
Она вспыхнула, но ответить не успела – из-за двери раздался нервно-надтреснутый мужской голос:
– Сию… Сию минуту! Я открываю!..
Через мгновение щелкнул замок и дверь отворилась. Миннезингер вошел не спеша, вразвалку, потому что по собственному опыту знал, как сильно это пугает, но вскоре замер, ошеломленный. В каморке, которая казалась светлой и роскошной по сравнению с остальным притоном, стоял, сгорбившись, Отравитель. Через несколько гулких секунд Олле понял, что обознался: человек перед ним лишь отчаянно старался походить на Антуана Спегельрафа. Он был ниже ростом, плотнее фигурой, обладал здоровым румянцем фермерского сынка и неряшливыми волосами, выбеленными каким-то аптекарским составом. Олле брезгливо скривился.
– Ты знаешь, кому принадлежит этот город? – Анхен приступила к делу.
– Разумеется, все мы подданные светлой королевы Агнесс Линдберг-Спегельраф, супруги короля Антуана, – заблеял поддельный Отравитель.
– Не глупи, уродец! Я говорю о том городе, в котором живешь ты и твои болезные. – Она угрожающе приблизилась, держа большие пальцы за широким поясом.
Олле решил, что стоит похрустеть костяшками для острастки – театральный жест, а такой эффектный! Лже-Антуан сглотнул и принялся лепетать, что он-де прекрасно знает о поборах Теодора, но его ночлежка не обязана ничего платить, ведь она полностью бесплатна для бездомных почитателей короля.
– Я был его прислужником в ратуше! Самым верным! После той трагедии я находил страждущих на улицах города и приводил сюда. Здесь мы продолжаем чтить короля, молиться о его возвращении и приобщаемся к мудрости, что он нам даровал!
– Ты о зелье? – вскользь уточнил Миннезингер, обходя комнату. Его заинтриговал тяжелый пурпурный балдахин в углу, и он понемногу приближался к его краю.
– «Поцелуй короля» – не зелье, а эликсир! Эликсир просветления! У меня был рецепт, который Его величество однажды оставил на алтаре!
– Я думаю, что ты лжешь. Я знаю, что у тебя есть деньги. Я уверена, что твои мозги еще не настолько иссушены просветлением, чтобы ты и дальше пытался обманывать Крысиного Короля.
Анхен и правда стоило бы податься в констебли, а не в шестерки Теодора. Хозяин притона покрылся испариной и пошел красными пятнами, которые поползли вниз по шее к вырезу затасканной рубашки. Но тем не менее он упорствовал и все отрицал, нелепо и фальшиво взывая к милосердию.
Стоя лицом к этой странной паре, Олле нащупал край балдахина – тот был слишком велик для этой комнатушки и, свисая с потолка, стелился по полу на добрых полметра. Мужчина отвернул край ткани и заглянул за нее.
Без всякой кровати, на постеленных в ряд соломенных матрасах лежали четыре молодые женщины. Три из них свернулись зябкими клубками и прижались друг к дружке ближе к стене, а третья, совсем еще юная и какая-то полупрозрачная, распростерлась у края, бестолково и беззвучно шевеля губами. Глаза у нее были совсем стеклянными, а задранная нижняя юбка перемазана бурой кровью.
– Скажи-ка мне, королевский верноподданный, – заговорил Олле не своим, глухим и бесцветным голосом, – этим женщинам было нечем расплатиться за «Поцелуй короля» или ты сам решил, что можешь воспользоваться ими? Выбрал тех, что посвежее? А может, ты и приторговывал ими здесь же?
Анхен в один прыжок оказалась у занавеса и сунула за него голову.
– Драная Фрейя!
– Вы ничего не понимаете! Вы не знаете! – заголосил лже-Антуан, отступая к выходу, но девушка оказалась проворнее и заступила ему путь.
Олле и сам не заметил, как нащупал витой шнур от балдахина и с силой рванул его на себя. Ткань рухнула на женщин, но ни одна из них не издала ни звука, даже не пошевелилась.
Через пару мгновений Миннезингер обнаружил себя затягивающим петлю из шнура на шее хозяина притона. Вокруг все плыло в красном мареве, и он не слышал хрипов этого человека и предостерегающих криков Анхен, не чувствовал, как ногти ублюдка впиваются ему в предплечья в попытке спастись. Олле не заметил даже, что его черная повязка сползла вниз и теперь налитые кровью глаза отравителя в смертельном ужасе изучают его пустую правую глазницу.
– Отпусти его! Отпусти, кому говорят! – Анхен повисла на его плечах, силясь разомкнуть руки Олле, но тот был сильнее. Наконец он услышал ее и ослабил шнур.
Отравитель хрипел и кашлял, его лицо сменило цвет с поросячьего розового на багровый оттенок лежащего на полу балдахина.
– Я все отдам! Не… не убивайте!
Деньги. Миннезингер напрочь забыл об их главной задаче, но Анхен помнила. Ей удалось отстранить Олле и снова взять переговоры на себя.
– Выкладывай! В этот раз мы забираем все, в наказание за обман. И через неделю в этот же час вернемся.
Мошенник прытко пополз на четвереньках до окна, пошарил под массивным подоконником и извлек пачку мелких купюр, обвязанную полоской бумаги и шнуром. Олле равнодушно отметил про себя, что это больше, чем могли отдать пекарь и стекольщик с этой улицы, вместе взятые.
– С этим все, – отрезала Анхен. – Пошли, или меня вывернет прямо здесь.
Вид у нее и вправду был болезненный. Не дожидаясь его, она развернулась и молча пошла к выходу. Миннезингер еще раз взглянул на хозяина притона: тот забился в дальний угол и растирал шею одной рукой.
Олле не поторопился скрыть свое увечье за повязкой: роль чудовища ничем не хуже роли героя, она так же быстро проникает в разумы и остается там навсегда. Он склонился над скорчившимся хозяином, позволив еще раз полюбоваться своим изуродованным лицом, и прошипел:
– Мы вернемся через неделю. Но я  вернусь через два дня. И если ты все еще будешь здесь, я закончу начатое. Я убью тебя.

***

Плакаты осуждающе смотрели на Олле с каждой двери, ограды, фонарного столба. Тираж был таким же огромным, как в период предвыборной горячки в Хестенбурге. За неделю они успели пообтрепаться на ветру и намокнуть под дождем. Взгляд девушки, изображенной на них, был спокойным, но преисполненным печали. На вкус Миннезингера, в нем заключалось главное сходство с оригиналом.
Покончив со сбором дани – остальные подданные оказались не в пример сговорчивей, – они с Анхен были обязаны до заката вернуться в Угол и внести деньги в казну. Весь этот сюжет с Крысиным Королем, его одновременно смехотворной и пугающей резиденцией, казной, подданными и прочими условностями и ужимками казался Олле гротескным. Город существовал сразу в нескольких реальностях, наползавших друг на друга пластами, темными и светлыми слоями, которые не смешивались, как умело нарезанное пиво. Разве что просочится одна упрямая капля, но тут же растворится в вязком мраке. Все едино.
Анхен наотрез отказалась отправиться вверх по холму на омнибусе, хоть они и зачастили в ту часть города, прежде заброшенную. Отвергла она и предложение взять извозчика. Видимо, ей нравилось ходить пешком. Или не так уж сильно хотелось возвращаться под крышу Угла. Как бы то ни было, он шагал следом за надсмотрщицей по мелким лужам, насвистывая «Ягненка», и наблюдал. Наконец она замедлила шаг и покосилась на Олле через острое плечо.
– Ты омерзителен.
– Взаимно. Но не моя вина, что тебе не нравятся народные песни! Вот есть еще одна, слушай…
– Я не об этом. Не о том, что ты пытаешься довести меня до белого каления, спровоцировать, а после свернуть шею и сбежать.
Олле удивленно склонил голову и посмотрел на нее исподлобья. Такого сценария он даже и не воображал, но раз она сама предлагает! Хотя ему не выбраться живым из Хестенбурга, пока Крысиный Король не даст на то свое дозволение.
– Так о чем же вы, фрекен, толкуете? Новый глаз у меня не вырастет, а если дело в запахе, то после встречи с почитателями короля Антуана вы пахнете не лучше. Так что придется разориться на полную горячую ванну.
Последнюю шпильку Анхен пропустила мимо ушей. Тощая, как бездомная кошка, с нелепой стрижкой, – даже нарядись она в платье, не стала бы прелестницей. Она смотрела на окружающих как на непроходимых тупиц, которые умудряются пронести ложку мимо рта. Исключение составляли лишь те, кого она боялась.
– Если бы ты убил его, мы бы могли не получить деньги.
– А, ты об этом. – Олле махнул рукой. – Не стоит беспокойства, фрекен. Я умею отыскивать тайники, так что могу передушить половину столичных мошенников, а Теодор не останется в убытке.
– Если бы ты передушил половину мошенников, через неделю нам было бы не с кого спрашивать, – фыркнула она. – Только дурак станет резать дойную корову.
– Тебя послушать, так у нас не шайка бандитов, а второй Комитет какой-то! Сплошная забота о членах сообщества.
Он не вложил в последнюю мысль и доли яда, но Анхен страшно побледнела.
– Не смей! Не смей пачкать своим поганым ртом то, чего даже не понимаешь! – крикнула она, спугнув пару пепельно-серых голубей и обратив на себя внимание нескольких прохожих.
Немая сцена длилась недолго.
– Мой тебе совет, ягненок: не выставляй своих больных мест напоказ, – Миннезингер ухмыльнулся. – Особенно таким, как я.
– Паршивый вымесок. – Анхен плюнула ему под ноги и зашагала дальше.
– Уж какой есть, фрекен, какой есть.
Блеклое солнце, так и не разогнавшее тучи, потихоньку сползало за холм, увенчанный дворцом, который понемногу наращивал плоть на обгорелых костях. Чем ближе к Углу они были, тем меньше плакатов смотрело на Олле. Тем острее он ощущал собственную уязвимость и одиночество.

***

Угол не был бы Углом, если бы не форма здания, где расположился Теодор со своими приближенными. Если бы кто-то спросил мнения Олле, он придумал бы как минимум десяток более выразительных и поэтичных имен этому месту: Гнездо, Седые Букли, Королевская Ночлежка… Да что угодно было бы лучше! Но нет ничего живучей, чем старые прозвища.
Когда-то здесь была мастерская по производству париков и прочей волосяной дряни. У Олле то и дело возникали мысли об остриженных мертвецах и обнищавших девицах, которые продавали здесь косы. Ходили слухи, что Теодор приобрел здание по дешевке еще до революции: с тех пор как высокие парики вышли из моды, а дамы перестали цеплять на затылки завитые шиньоны, хозяин предпринял несколько попыток перестроить дело, но потерпел неудачу. Видимо, его банкротство было настолько оглушительным, что ему пришлось пойти на сделку с Худшим из Худших.
Несмотря на невзрачное название, Угол как нельзя лучше подходил для обитания Крысиного Короля и его своры: всем известно, что в париках водились полчища паразитов, от блох до мышей.
Парадный вход, разумеется, был заколочен, но каждый из свиты знал потайную дверь, утопленную в фундамент и скрытую за разросшимся орешником.
Даже несмотря на гигантский долг, Олле был мелкой сошкой, а потому был избавлен от необходимости каждый раз лично кланяться Теодору. Это было незначительным, но все же плюсом, и он предвкушал возвращение в свою каморку в портовой гостинице, где сможет запереть дверь.
Но кроме долга денежного, на него свалился еще и долг совершенно другого рода. Пару дней спустя после того, как его уволокли с пристани и король выколол ему глаз раскаленной спицей, он лежал лицом на жирной столешнице в подвальном баре. Он дожидался, когда его передадут с рук на руки будущему Псу. Бежать не хотелось, не хотелось жить. Теодор заявил, что люди из труппы Олле украли его деньги и теперь он должен отработать все до последнего гроша.
Что ни говори, а этот «двор под холмом» был богат на традиции. Каждого новичка необходимо покалечить, чтобы он по-тролльи окривел, и неважно, чего он лишится: пальца ли, глаза, уха. Что до должников, то деньги следовало отрабатывать согласно «контракту», а если ловкач умудрялся сбежать или умирал, несмотря на усилия надсмотрщика – Пса, – то последний наследовал весь долг. Неудивительно, что Анхен его не выносила.
В тот день он лежал, упершись лбом в согнутый локоть, стараясь отгородиться от раздражающе-тусклого масляного света и уродливых рож, мелькающих вокруг. Безумное подземелье, полное калек!
– Эй, ты, – раздалось откуда-то сверху. – Ты тот певец, который взорвал ратушу и отхватил куш? Папаша Теодор был в ярости!
– Не певец, драматург. И я был не один.
Меньше недели прошло, а казалось, что пропасть между «тогда» и «сейчас» не имеет дна.
– Начхать. Но ты хорош, – голос благодушно хохотнул. – Петь могешь?
Олле поднял голову и взглянул на собеседника. Оказалось, что местный бармен выбрался из-за стойки, чтобы познакомиться поближе.
– Петь, декламировать, жонглировать отрезанными носами, – огрызнулся Олле. – Или желаете оду вашему разбавленному пойлу?
– А ты не кривись, малой. – Бармена было не прошибить таким слабым выпадом. – Лучше подумай о том, что на тебя самого тут криво смотрят. И если тебе есть чем завоевать их, то поторопись. Ты же хочешь дожить до конца контракта?
Три года. Такой срок назначил Теодор. За это время с его труппой в Иберии могло случиться что угодно, но если он сам не выдержит испытания, то никогда их не увидит.
– Есть на чем играть?
– Скрипка была под стойкой. Поди сюда.
– А где скрипач? – Олле все никак не мог привыкнуть к необходимости поворачивать голову, чтобы оглядеться.
– Пристрелили. Кому-то померещилось, что песенка была про его мамашу.
– Опасно, однако!
– Разберешься! Держи, – с этими словами он вручил Олле скрипку и смычок.
Народу в этот час было совсем немного, всего около десятка. Миннезингер замечал их острые взгляды из-под козырьков кепок. Бармен был прав – он был выскочкой среди них, он щелкнул по слишком знатному носу и недостаточно был наказан за дерзость.
Однажды Вольфганг, изрядно накачавшись дешевым шнапсом, уверял его, что песня способна спасти человеку жизнь – нужно только выбрать правильную. В столице была одна такая, что звучала единым паролем, открывающим сердца мужчин и двери спален их женщин.
Ни о какой сцене не могло быть и речи, потому Олле умостился на тонконогом высоком стуле у стойки и приложил скрипку к подбородку. Ею явно кого-то колотили: у стыка деки с грифом пролегала трещина, из смычка торчал конский волос, не знавший канифоли. Олле играл на многих инструментах – но почти на всех плохо, просто ради личного знакомства с каждым. Но уж эту-то песню из восьми нот он сыграть способен!
– В Хестенбургском порту! – провозгласил он и вытянул из скрипки первый звук.
Любой ценитель прекрасного тут же выскочил бы в окно, зажимая кровоточащие уши, – расстроенные струны звучали вкривь и вкось. Но здесь был народ попроще: им хватало того, чтобы мелодия была узнаваемой. Сыграв вступление, знакомое каждому жителю столицы, Миннезингер запел:

В Хестенбургском порту
Тянут песнь моряки,
В ней лелеют мечту
О ночи в том порту.
В Хестенбургском порту
Видят сны моряки
Будто парус без ветра
Якорь тянет ко дну.
В Хестенбургском порту
Моряки подыхают,
На рассвете пылают
В душно-пьяном бреду.
Но их жены в порту
Им потомство рожают,
А после в рейс провожают
В Хестенбургском порту.

К концу первого куплета связки разогрелись и голос зазвучал глубже, мягче, хоть слова песни требовали напора и драмы. За трагизм в их дуэте отвечала искалеченная скрипка – она стенала и рыдала за двоих. Ко второму куплету Олле различил в зале подпевающие голоса.
Первые пару лет в столице его удивляло, что даже те, чья жизнь совсем не связана с морем, считали эту песню городским гимном. Вольфганг объяснил ему, что не связанных с морем в Хестенбурге нет: из-за него пришли первые завоеватели и поселенцы, в него уходили отцы, деды и братья, в нем таились богатства, пища и легенды.
К третьему куплету голосу Миннезингера вторил весь зал, где заметно прибавилось посетителей.
С тех пор он выступал почти каждый вечер: пел баллады, романсы, шуточные народные песни, рассказывал легенды разных стран и просто травил байки. Олле полностью оправдал свое прозвище, и оно стало ему доспехом. Со временем люди Теодора полюбили его выступления, вот только он сам не смог полюбить их.
Поэтому, едва они с Анхен вошли в дверь Угла, со стороны столиков раздались приветственные возгласы его постоянных слушателей.
– Справишься без меня, золотце?
– Катись, – буркнула она, забрала сумку с деньгами и двинулась по деревянной лестнице из подвала в дом, а Олле направился к стойке, где его уже ожидал стакан не самого дурного портвейна.
Он успел поздороваться со всеми, кого помнил в лицо и по кличкам, отпить половину стакана – для связок – и подкрутить колки многострадальной скрипки. Струны бедной сиротки пришлось заменить, а трещину скрепить желтоватым костным клеем. Со всех сторон уже сыпались заказы: каждому хотелось послушать что-то свое, а один даже упрашивал, чтобы Олле написал песню о его похождениях. Краем глаза он заметил, что Анхен спускается обратно, и потерянное выражение ее лица заставило его серьезно напрячься. Растолкав хохочущих бандитов, он быстро добрался до нее.
– Мало? Не те адреса? Что?
– Не в том… дело. – Она так сильно сдвинула брови, что превратила их в одну линию над переносицей. – Даже не знаю, плохо ли это…
– Так ты объяснишь или нет?
– Нет! Отстань, – рявкнула Анхен, и ее взгляд вновь обрел осмысленность. – Сейчас он сам все объявит, так что прячь свою пиликалку.
Она протиснулась к стойке корчмаря и затребовала большую кружку самого крепкого и горячего чая с мятой.
Олле чувствовал, как сгущаются тучи и приближается гроза. Это Король спускался с вершины своей пирамиды на самое дно, где в грязи копошились, сросшись хвостами, ничтожнейшие из его Крыс. Вымогатели, жулики, карманники – вся шушера.
Вскоре он действительно появился, стуча тростью о ступени и тяжело шаркая ладонью о перила. За ним угрожающе расслабленно шли его личные громилы. Даже в собственном «дворце» Теодор шагу не делал без охраны.
Все разговоры стихли, все глаза обратились к нему.
– Вы… все… – Теодора мучила одышка, он умолк на какое-то время.
Крысы смотрели на него не мигая.
– Сколько бы долга ни было за вами, какой бы контракт мы ни заключили, я забуду об этом. Прощу долг. Но только одному должнику. Тому, кто выполнит задание. Найдет убийцу моего брата раньше остальных.
Олле весь подобрался, будто пружина, – у него появился шанс избавиться от ярма и покинуть Хестенбург. Всего-то и нужно, что выследить убийцу, который либо слаб на голову, раз пошел против семьи Теодора, либо неопытен, как и он сам.
«Либо гораздо опаснее Крысиного Короля», – мелькнуло у него в голове, но он отогнал эту мысль как невозможную.
Тем временем один из охранников набросил легкий шерстяной плащ на перекошенные плечи Теодора, и тот скрепил его пряжкой под горлом.
– Всем, кто желает испытать себя, идти за мной. Я собираюсь забрать тело.

***

Кроме Олле за Крысиным Королем отправились еще двое: бывший моряк и средних лет женщина, которая вечно шмыгала бесформенным носом и теребила его татуированными пальцами. Чем они провинились перед Теодором и сколько ему задолжали, было неизвестно. Кроме того, их сопровождали Псы. Вся эта пестрая и отнюдь не благодушная компания вскарабкалась в телегу и затряслась по брусчатке вслед за экипажем Теодора.
Миннезингер снова почувствовал на себе неприязненные взгляды – пусть моряк и любил его байки, а Верелка (так, кажется, звали женщину) пьяно дергала плечами под визг его скрипки, сейчас они были соперниками. Анхен судорожно зевала, кутаясь в короткую двубортную куртку. Разумеется, она была не в восторге от ночной прогулки в городской морг. Разумеется, у нее не было выбора, кроме как следовать за Олле.
Мертвецкая в Хестенбурге являлась местом публичным и часто посещаемым – там постоянно сновали студенты-медики и липли носами к стеклам прозекторских уличные мальчишки, которым удавалось скопить десяток грошей на билет. Появлялись там и скучающие горожане среднего достатка, разглядывая анатомические атласы и синеватые тела в витринах.
По очевидным причинам повозки остановились не у парадного входа, закрытого в столь поздний час, а у заднего двора, где теснились катафалки и пахло конюшней. У тяжелой двустворчатой двери, наполовину открытой, тревожно светил фонариком в разные стороны щуплый человек в халате и с блестящей от пота лысиной. Человек время от времени поворачивал рукоять на фонаре, отчего луч света разгорался ярче.
Олле обратил внимание, как выпрямился Теодор, едва сойдя с повозки, как царственно зашагал навстречу своей утрате. Миннезингеру стало любопытно, каким же был брат Худшего из Худших.
– В-ваше п-превосходительство, – заикаясь, зачастил препаратор. – Б-боюсь, я не м-могу… – Ему понадобился глубокий вдох. – То есть м-меня известили, но меня же в к-клочья порвут! П-полиция, сыскное! Они к-как с цепи сорвались. С-с-скандал! Я еле выпроводил их!
– Десять тысяч. А будешь языком трепать – пришьем раньше легавых. С дороги.
Мужчина в халате вновь подавился каким-то несговорчивым звуком и замолчал. Впустив процессию, он пошел следом. Теодор прекрасно знал дорогу и не нуждался в подсказках. Как часто приходилось ему вывозить тела глухой ночью, подкупив здешних работников?
Олле с любопытством оглядывался. Его внимание привлекла нацарапанная гвоздем надпись на одной из дверей: «Царство Хель». Он усмехнулся черному юмору препараторов.
И все же – десять тысяч? Неужели труп брата Крысиного Короля настолько был нужен полиции?
Темный коридор то и дело сворачивал вправо, отчего казалось, что они движутся по спирали, прямо к центру лабиринта, к логову чудовища.
– Ягненок, – вполголоса обратился Олле к Анхен. – Подскажи мне, дурню, что за кренделем был брат нашего августейшего Крыса?
Оставалось только надеяться, что его никто не услышал за перестуком шагов. Анхен ответила шепотом:
– Шеф полиции Хестенбурга, Вильгельм Роттенмайр.
Олле едва сдержался, чтобы не расхохотаться.
– Что, как в сказке? Один ворует, другой караулит? Шу-утишь!
– О да, я же просто завзятая шутница!
– Сарказм, золотце, – первый шаг к взаимопониманию. Сработаемся! – Он похлопал девушку по плечу, но та сделала шаг в сторону. – Если я найду убийцу, то и твой контракт будет выполнен!
– Побольше уважения, – процедила она совсем тихо. – Не то отсюда вынесут не один, а два трупа.
Олле поднял обе ладони в знак примирения, и тут препаратор, умудрившийся обогнать их колонну и пойти рядом с Теодором, остановился у железной двери, выкрашенной в белый.
– Сюда, п-пожалуйста, – махнул он чудо-фонарем.
Охрана Короля осталась ждать в коридоре. В прозекторской было светло и тихо, только шумно дышала Верелка да постукивала об каменный пол трость Теодора. Он подошел к единственному столу под круглой лампой и откинул белую простыню с заломами с лица убитого.
Крысиный Король недолго вглядывался в его черты – он знал их не хуже собственных.
– Когда? – отрывисто спросил он, кладя руку на лоб покойного.
– П-предположительно, на рассвете, около п-пяти часов утра. Его нашли в п-переулке у Хофенгартен, за антикварной лавкой.
– Как он умер? – Теодор убрал простыню, обнажив труп по пояс. Стало видно, что левая рука отделена от тела чуть ниже плеча. – Потерял много крови? Почему никто не слышал?
Лицо моряка исказилось деревянной ухмылкой, словно он никогда прежде не видел мертвецов. Олле понял, к чему все идет, снял куртку, повесил на согнутую руку и сделал несколько шагов туда, где на оцинкованном столике со множеством ящиков поблескивал медными боками фонарь.
Он закончил приготовления как раз вовремя: пока препаратор объяснял, что Вильгельма умертвили ударом тупого предмета по затылку, а руку отделили чрезвычайно острой пилой уже после смерти, моряк покачнулся и рухнул на пол, будто ему подрезали сухожилия. Как и ожидал Миннезингер, в прозекторской поднялась суета, так что он беспрепятственно стащил со стола фонарь и спрятал его во внутренний карман куртки, а саму ее вручил Анхен. Та все видела, но даже бровью не повела, только перехватила куртку покрепче, чтобы не выронить. Четыре секунды – и Олле уже в самой гуще толпы поддерживал моряка за плечи, пока тому под нос совали нашатырь.

***

– Ну и зачем тебе эта штуковина? – устало поинтересовалась Анхен, провожая глазами телегу с телом.
Препаратор, разумеется, заметил пропажу, но списал все на собственную рассеянность и попросту достал из шкафа другой фонарь.
Олле отказался сопровождать Теодора обратно в Угол и был отпущен восвояси. Каморка ждала, но у него оставались незавершенные дела.
– Мы отправляемся в Хофенгартен, на место преступления. Я не хочу, чтобы меня обставила старушка или слабонервный юнга!
– Сейчас? – Анхен округлила глаза. В свете ночных огней ее лицо казалось истертым медным подносом со множеством вмятин, а от холода она щелкала зубами. – Ты издеваешься!
– Наутро там снова окажутся сыскари. Или еще кто похуже. Как ни крути, их шеф убит, а тело сделало ноги… – Олле пожал плечами. – До того как они обнаружат исчезновение мертвеца, я собираюсь хорошенько там осмотреться. Вот здесь-то мне и пригодится это чудо прогресса! Но ты можешь отправляться домой.
Около минуты Анхен взвешивала все за и против, переминаясь с ноги на ногу и растирая озябшие плечи.
– Нет. Ты пропустишь что-нибудь, а я не хочу видеть твою рожу еще три года каждый день!
– Разумно, хоть и грубо, золотце!
К сожалению, славной бодрящей перепалки не вышло – она с силой стиснула губы, чтобы сберечь силы и легко ускользающее тепло.

***

Хронометр на ратуше, будь она цела, показывал бы два часа пополуночи, когда тень Олле отделилась от кованой ограды городского сада: он уже достаточно наблюдал за проулком у лавки «Старый Карл», чтобы быть уверенным – там не было никого. Белая лента, натянутая констеблями в качестве заграждения, лениво колыхалась на ветру, то надуваясь, то опадая. Он быстро пересек улицу и нырнул под нее. За ним, опасливо пригибаясь, шмыгнула Анхен. Впрочем, это был крайне благопристойный район: сплошь дома нотариусов и докторов, их кабинеты и аккуратные лавочки, так что, кроме них двоих, в это поздний час по улице никто не шастал.
Даже этот проулок не вонял подтухшей капустой и мочой, разве что меловое очертание тела шефа полиции нарушало идиллическую картину. Олле задрал голову: как он и думал, скат крыши далеко нависал над улицей и защитил место преступления от потоков воды, нещадно заливавшей Хестенбург с утра до вечера.
Миннезингер присел на корточки у того места, где заканчивался контур ног. Одна, согнута в колене, была отведена в сторону, другая указывала носком на выход из проулка. Спиной тело прислонялось к стене, а контур отрезанной руки был выведен чуть поодаль. Ни крови, ни единого признака, что Вильгельм Роттенмайр боролся за жизнь.
– Его принесли сюда уже мертвым. – Олле принялся рассуждать вслух. – Значит, место убийства нам не найти. Здесь почти что центр города… Убийца хотел, чтобы тело Вильгельма обнаружили, и поскорее.
– И что с того? – Анхен крутила головой, чтобы убедиться: никто не следит за ними из ближайших окон.
– Он мог бы не отрезать руку покойнику, но он это сделал. Потом, он мог бы оставить ее у себя. – Олле провел пальцем по очертанию руки. – Но он принес ее сюда и оставил на видном месте. У этого была цель. И не фыркайте, фрекен! Очевидные вещи порой самые важные.
– Хватит болтовни. Что еще тут есть? Может, записка? – Тон Анхен был самым что ни на есть издевательским.
Олле пошарил лучом по стенам и земле вокруг.
– Вы удивитесь, фрекен, но кое-какая надпись тут имеется.
– Где?!
Она выхватила фонарь из его рук и подкрутила рукоять для яркости.
– Всего три буквы, да еще и одна почти не читается, – Олле поскреб затылок и зевнул. За день он вымотался как собака. – Т и Р. Что бы это могло значить?
Тем временем Анхен методично осмотрела каждый угол и трещину в камне.
– Об этом можно подумать в другом месте. Здесь больше ничего нет. Идем.
– Погоди-ка.
Он присел на корточки и, подхватив немного дорожной грязи, стер с камней написанные кровью буквы – от них не осталось и следа.
– А ты не собираешься играть честно, – задумчиво протянула Анхен.
Олле усмехнулся, не поднимая головы.
– Потому что обязан выиграть.

***

Бывшая лакейская при доходном доме едва вмещала узкий топчан и стул у самого входа, на котором Олле развешивал одежду. Зато, в отличие от многих постояльцев, он был счастливым обладателем настоящих стен и двери, а не тканевых перегородок.
«Домой» он добрался глубокой ночью. Ноги почти не гнулись, а мозг отказывался работать от отупляющей усталости. Олле повалился на кровать, не раздеваясь, и заложил руки за голову.
– Ну здравствуй, милая. Тебе, наверное, скучно тут одной, в четырех стенах. – Миннезингер потянулся всем телом, до судорог в икрах. – Но скоро мы снова будем вместе, я обещаю. Я все сделаю для этого. Ведь, знаешь, мое небо в твоих глазах.
Он был один в комнате.
Лишь на стене красовался плакат с надорванным краем, с которого печально смотрела прямо перед собой его Луковка. Его Луиза Спегельраф.

#9. Рыцарь из ладьи

– Не могу поверить, что ты способен сейчас отвернуться от меня. Я прошу тебя!.. Клем, ведь мы семья.
Слова младшего Спегельрафа и темная решительность его взгляда выбивали пол из-под ног Агнесс.
Заготовленная речь рассыпалась. Ей оставалось только метаться между стенами приемной и удерживаться от заламывания рук. Она и подумать не могла, что Клемент отвергнет ее предложение занять место убитого герра Роттенмайра и возглавить полицию Хестенбурга. Если б только ей хватало людей, в которых она была бы столь же уверена, как в брате Антуана! Точно карты в пасьянсе, они бы заняли правильные места.
– Семья? Как вы можете называть меня членом семьи после того, что случилось? По мне, так мы стоим на руинах.
Агнесс позволила себе слабую улыбку.
– Милый Клемент, ты так молод, а уже говоришь, как разочарованный старик… Хмурых лиц и так довольно вокруг! Не все так безысходно. Почему же ты не хочешь стать моей опорой? Я нуждаюсь в друзьях, раз уж ты не хочешь, чтобы я звала тебя братом.
Он заложил правую руку за спину и отвернулся к окну, за которым по-прежнему кипела реставрация дворца. Агнесс уже почти не замечала шума, производимого строительными машинами, а толстые драпировки на стенах впитывали все звуки, истончая их до невесомости шепота.
Клемент был одет в штатское, и его левая рука до сих пор покоилась на перевязи после ранения в плечо. Нежные, почти девичьи черты лица не давали и намека на то, с чем пришлось столкнуться молодому человеку на службе, – только между широких бровей наметилась вертикальная морщина. Ее хотелось смахнуть рукой, как паутинку.
– Я покрыт позором, – глухо забормотал он. – Он прикипел ко мне, будто смола и перья. Раньше в сыске я был своим парнем. Стыдно признаться, но мне льстило, что фамилия ничего не значила на службе. Я тешил себя надеждой, что однажды дам родным повод гордиться мной. Но теперь, когда я вернулся в Управление, на меня смотрят как на прокаженного. Все думают, что я отпустил отца, а пуля в плече, лихорадка и швы – для отвода глаз. – Клемент откашлялся и продолжил: – Теперь то, что я Спегельраф, затмило все, что я делал прежде. Ни рапорт, ни расследование – меня уже ничто не обелит.
Пальцы его здоровой руки прикоснулись к отражению лица в оконном стекле. Клемент опустил ресницы, чтобы себя не видеть.
– Они ускользают. Один за другим, раз за разом. Луиза, Антуан, отец – я упустил их всех. Луизу потерял дважды. Как вы еще можете доверять мне, ваше величество? – Он обернулся на Агнесс. – Я должен вернуться в Виндхунд. Мать не заслужила одиночества, а городу нужен более достойный шеф.
– Клем, – Агнесс захлебнулась вдохом.
Как он унижен, как раздавлен! Кто мог предположить, что судьба отвернется от блистательного молодого герцога, с таким достоинством пережившего и революцию, и смутные годы, и режим Мейера?
Наконец она нашла слова:
– В самые черные дни ты был рядом. Когда пропала Луиза, ты стал моим единственным другом, самым надежным плечом. Ты оказал всю поддержку, на которую был способен в одиночку! Это… это бесценно.
Ей вдруг стало душно, и Агнесс принялась обмахиваться круглым олонским веером, разрисованным соловьями и пионами.
– Луиза сбежала, потому что считала это необходимым. Но она вернется, – продолжила Агнесс уверенно. – Антуан тяжело болен и совершенно непредсказуем. И не смей винить себя в побеге Судьи – он хитер, а с тобой был всего один полицейский! Тебе просто не хватало возможностей. Твоим талантам нужны поддержка, ресурсы. Я же могу дать тебе людей, оружие, коней, машины – все, что понадобится. И ты больше никогда не проиграешь.
– Я не достоин принять из ваших рук даже хлебную корку.
– Не будь со мной так черств! – прикрикнула королева, теряя терпение.
Клемент порой раздражал ее излишней принципиальностью. Будто книги о рыцарстве оставили в его мозгу более глубокий оттиск, чем годы службы и жизненный опыт в этом полуразрушенном, разворованном королевстве!
Ослабев от переживаний, Агнесс опустилась на уродливую оттоманку с золочеными ножками, каждая из которых была украшена пухлым купидоном. Королева почти не участвовала в обустройстве комнат, но декораторы и мастера изо всех сил старались польстить вкусам ее юности. Сейчас от этих излишеств мутило и рябило в глазах. Или же виной всему тугой корсет?
Неужели она всегда была такой глупой?
Как же душно!.. Кровь отлила от лица и пальцев. Онемели губы.
– Прошу, подай воды, – пробормотала она, беспомощно стараясь сфокусировать взгляд.
Ей в руку скользнул холодный хрусталь, и Агнесс, не открывая глаз, сделала первый глоток. В лицо повеяло свежестью влажного камня, подточенного плющом, и грозового воздуха. Подняв ресницы, королева увидела, что окно раскрыто настежь, жемчужно-серые шторы плещутся на вечернем ветру, а Клемент стоит перед ней на одном колене, с тревогой заглядывая в лицо. Его щеки побелели, а губы, наоборот, стали яркими, как цикламен. Рыцарь готов слушать и повиноваться.
– Ты мог ошибаться десятки раз, и ты ошибался. Но, Клем, ты не способен на предательство! Поэтому я доверю тебе не только этот город – я бы, не колеблясь, доверила тебе свою жизнь. Прошу, не уезжай в Виндхунд, останься! Ты не должен…
Клемент порывисто склонился к ее коленям, обхватив их рукой и коснувшись лбом складок платья. Агнесс коротко вскрикнула, будто он дотронулся до открытой кожи.
– Так прикажите мне остаться!..
– Ваше величество… – Гуннива, как всегда, вошла без стука, легко толкнув дверь. В ее руках покоилась планшетка с перламутровой инкрустацией, на которой крепился лист с расписанием Агнесс. – Фотограф прибыл, свет установлен, все ждут. – Тут она нашла взглядом странную пару в более чем странной позе, приподняла идеально очерченную бровь и округлила губы. – О!
Клемент вскочил и одернул сюртук, будто застигнутый за чем-то постыдным мальчишка. Агнесс одними глазами приказала фрейлине молчать.
– Герр Спегельраф, мне нужен ваш ответ. Немедля.
Клемент все же замялся, отирая румянец со щек:
– Я сделаю, как вы прикажете. Только, с вашего высочайшего позволения, я прошу назначить мне испытательный срок на новом посту. В свою очередь я обязуюсь раскрыть дело об убийстве Вильгельма Роттенмайра. Если же я не справлюсь, то буду вынужден подать в отставку.
Королева кивнула.
– Я не сомневаюсь в тебе. Никогда не сомневалась. У тебя наверняка уже есть какие-то мысли по поводу этого ужасного преступления, не так ли? Ведь даже не само убийство, но его способ и похищение тела – скандал и пятно на репутации властей.
– Полагаю, что все даже сложнее, чем кажется. Преступник затеял игру, и наверняка нынешнее убийство связано с гибелью главы Дома Зодчих в прошлом месяце. Фридриха Кеппеля раздавило бронзовой статуей герра Мейера на складе.
– Вы находите уместным обсуждать такие детали с дамой? – процедила Гуннива, грациозно присаживаясь за секретер красного дерева, и демонстративно зазвенела фарфоровыми склянками с чернилами.
– Все в порядке, я сама задавала вопросы, – возразила Агнесс. – И в чем же связь? Гибель герра Кеппеля могла быть чистой случайностью, следствием неосмотрительности рабочих, брака крепежей…
Клемент понизил голос:
– В обоих случаях на земле кровью погибших были начерчены руны.
– Вот как?..
– Именно так, ваше величество. Только… Неизвестный уничтожил их там, где нашли шефа полиции. Стер до того, как прибыл штатный фотограф. Тот был в другом городе на момент происшествия, его вызвали телеграфом, – извиняющимся тоном закончил он.
– И вы оставили все без охраны? – Агнесс даже растерялась от такой опрометчивости.
– Полиция была обезглавлена. Главный штаб превратился в деревенский базар.
Со стороны секретера донеслось звучное фырканье Гуннивы – она не доверяла полиции.
– Теперь видишь, почему ты так нужен мне?
– Да. – Клемент опустил глаза. Когда он вновь решится посмотреть на нее прямо?
– Тогда я жду, что ты приведешь мне убийцу на поводке из женской бороды и корней гор.
Если бы взглядом можно было вселять в людей уверенность, она влила бы в жилы Клемента силу бога.

***

Ее превратили в витрину. В красный столб с жестяной кровлей, какие ставят на перекрестках и площадях. Ей теперь постоянно приходили коробки от портных, шляпников, ювелиров, парфюмеров. Она понимала, что поток скоро иссякнет, когда все, кто хотел, сделают имя на ее лице и титуле.
С плеч, талии, рук и даже ног Агнесс кричали нахальные призывы:
«Лучшие пояса из китового уса! Секрет стройности ее величества!» 
«Внимание, дамы! Королевские ручки – только в наших перчатках!» 
«Наше ателье поставляет платья обновленному двору! Спешите приобщиться к роскоши дома Линдбергов!» 
Одетая в рекламные образцы, Агнесс мучительно позировала на фоне бархатного занавеса. Ее плечи прикрывала тяжелая волчья мантия, отороченная лохматым песцом, волосы были заплетены в две косы, а на лоб давил золотой венец. Световые экраны окружали ее с трех сторон, отчего на лице не должно было мелькнуть ни единой лишней тени, но из-за них было так жарко, что Агнесс чувствовала вовсе не по-королевски едкий пот, текущий по вискам и между лопаток.
Скорей бы все кончилось.
– Можете моргать, ваше величество. Сейчас снимем вас с другого ракурса, повернитесь сюда. Головку в профиль, ручку на колонну, замрите. Благодарю!
Гуннива ревниво отстранила от Агнесс молоденькую ассистентку фотографа и сама принялась поправлять складки парчового шлейфа и меховые волны мантии. Стоило отметить, что художественного вкуса герцогине Амберхольд было не занимать – его не вытравили годы в публичном доме.
Ее фигура еще не успела измениться под стать положению, но Гуннива ясно дала понять, что не стыдится ребенка Жоакина, и все ядовитые слова и взгляды сносила стойко, подняв аристократический подбородок.
Агнесс знала, что Гуннива не потерпит соперниц, поэтому не искала себе других фрейлин в том малом кругу высокородных девушек, что остались в живых и не покинули страну.
Несмотря на то что Высоким судом и специальным приказом королевы Гунниве Амберхольд вернули право владения землями ее родителей, она предпочла остаться при дворе, при королеве. Было ли это проявлением благодарности или страхом одиночества, но бывшая фрейлина быстро стала совершенно незаменимой. Она контролировала поток визитов, лично проверяла всю корреспонденцию, а также ведала расписанием и гардеробом Агнесс. Прислуга ходила при ней по струнке, перед ней лебезили все без исключения просители. Королеве думалось, что герр Мейер, бывший управляющий поместьем, выбрал Гунниву не только за красивое лицо и изящный стан – было у них что-то общее. Кроме всего прочего, старая дружба между девушками не исчезла без следа.
Агнесс безнадежно отвыкла от протокола и расписания. Если вычеркнуть все горести и разочарования, что отравляли ее дни, она бы с удовольствием осталась в Виндхунде, потерянном среди туманных лесов, – замок на горе, дракон в скалистом гнезде. Ей пришлись по душе размеренные дни в окружении книг, ветхих альбомов и потемневших картин, долгие прогулки по заснеженному парку, вечера за вышивкой у камина, с гулом уносящего искры и дым в пустоту. Агнесс была полна собой, своим миром – не слишком радостным и ярким, но закрытым от чужаков.
По ночам ветер стенал и бился о древние камни, звенели витражи в расшатанных сотах окон, а бедная герцогиня звала сыновей по именам – все это угнетало. Но даже в вечной печали было теплее, чем в многоликой суете столичного дворца, где каждой мошке, влетевшей в окно, было дело до того, чем занята королева. Все же с ночи пожара в Агнесс изменилось слишком многое.
В резиденции Спегельрафов ее часто навещал Клемент – так они стали добрыми друзьями. Здесь, в постепенно возрождающейся хестенбургской резиденции Линдбергов, у нее была Гуннива.
В отличие от Агнесс, для Гуннивы будто и не прошли годы, проведенные вне двора, – ее хватка поражала, а манеры приобрели льдистый блеск, точно начищенные песком доспехи.
Агнесс не могла перестать презирать ее за прошлое – и каждый день стыдилась этих чувств. Вот и теперь, глядя на узкую спину, склоненную над ворохом мехов и шелка, на тонкую белую шею во вдовьей бархатке, она думала о том, сколько рук касалось незащищенной кожи, сколько разгоряченных вздохов слышали эти уши, украшенные гагатовыми «слезинками». Королеве было не по себе от таких мыслей, ведь они с Антуаном так и не разделили супружескую постель. А еще ей было страшно, что кто-нибудь поднимет из небытия вопрос о действительности ее брака.
Наконец команда фотографа завершила работу и с раболепными поклонами удалилась. Они с Гуннивой остались наедине в круглом кабинете, где над фресками еще витал запах сырой извести и красок. Запах отравы. Агнесс сняла перчатки.
– Вам стоит остерегаться Клемента, – как бы невзначай обронила фрейлина. Похоже, она долго ждала подходящего момента для разговора.
Королева вскинула голову.
– Что ты имеешь в виду? Он брат моего мужа, он друг мне. Кроме того…
– Важнее всего то, что он влюблен в вас. И очень молод. Наивен, романтичен, начитан. – Одним только тоном Гуннива могла бы заколачивать гвозди. – Чего бы он ни повидал на службе, в голове у него возвышенные бредни. Такие юноши опаснее всего для натур тонких, как ваша.
Она приблизилась к Агнесс и помогла ей освободиться от алмазной перевязи с декоративным топориком – символом командования королевской армией. Его искристый блеск погрузился в глухой дубовый футляр, обтянутый изумрудным бархатом. Не реликвия нескольких поколений – оригинал исчез в круговерти революции, – лишь отзвук былого величия.
– Что вы станете делать, если он решит добиться вашей благосклонности? – со вздохом продолжила герцогиня, как старшая сестра, которой у Агнесс никогда не было. – Вашей любви?
– Он не посмеет!
– Доверие – это самая большая ошибка, которую совершают женщины, ваше величество. Даже самые чистые из нас. – В голосе Гуннивы звучала затаенная, покрытая рубцами боль. – Любой из них способен пойти на все, чтобы заполучить желаемое. Вам следует это помнить.
У Ангесс не укладывались в голове ее слова. Она подхватила веер и принялась разгонять им воздух, пахнущий сыростью и свинцом. Ее друг Клемент, ее рыцарь… с такими нежными чертами, с такими обходительными манерами. Как можно равнять его с другими мужчинами? Она скорее поверит в соловья, ставшего хищной птицей! Но как бы то ни было, на стороне Гуннивы был опыт. Столь горький, что мало кто остался бы несломленным. Но то, как Клемент прижимался сегодня к ее коленям, как умолял приказывать ему!
– Тебя когда-нибудь… брали силой? – неожиданно для самой себя спросила Агнесс.
Гуннива посмотрела на нее изумленно и даже слегка насмешливо.
– Десятки раз.
Королева опустила глаза, проклиная свой глупый язык.
– До собрания Совета я взяла на себя смелость внести в ваше расписание еще одну встречу. – Фрейлина сверилась со списком на планшетке, одновременно дергая за шнур колокольчика, призывающего слуг. – Думаю, этот визитер вас заинтересует.
– Кто же это? – Агнесс обрадовалась смене темы. – Если очередной портретист или биограф, то я бы предпочла встретиться с ним позже. К примеру, через пару дней. Или недель.
– О, нет. С ним вам нужно встретиться немедля, до того как индюки из Совета начнут клевать друг друга в Белом зале. – Блеснули неведомым огнем ореховые глаза, хищная ухмылка скользнула лезвием. – У герра фон Клокке новости о беглом Верховном судье.

***

Она ожидала увидеть кого угодно: бравого офицера-разведчика с шрамом через загорелое лицо, уличного мальчишку – разносчика бульварного чтива и новостей, ветхого друида-предсказателя, покинувшего удаленную землянку, чтобы передать ей пророчество… Но только не жизнерадостного толстяка, поедавшего орешки в шоколаде прямо из коробки с ее чайного столика.
Заметив ее, он вскочил с места и бросился навстречу, разведя короткие руки в стороны.
– О Агнесс, дорогая! Ты так выросла, превратилась в настоящую красавицу! Копия отца, да развеет его прах…
– Что вы себе позволяете?! – прервала поток его нахального кудахтанья Агнесс, выставив ладонь в защитном жесте. – Я вас не помню, не знаю и не уверена, хочу ли знать. Вам лучше объясниться как подобает, пока я не позвала стражу!
Его, похоже, эта отповедь вовсе не смутила. Он только склонил голову набок и с укором взглянул на Гунниву.
– Думается мне, ты так и не представила своего бедного престарелого дядюшку как следует. Стыдно, фрекен! Ты поставила меня в глупое положение!
Фрейлина самым вульгарным образом закатила глаза и отчеканила:
– Ваше величество, перед вами кузен моего отца, граф Эрих фон Клокке, позор нашего семейства, объявленный в международный розыск задолго до революции. Не прошу любить и жаловать, но, по крайней мере, предлагаю его выслушать. Шпион, расхититель, мот и шантажист – достойный послужной список, не правда ли?..
– Девчонка, – заклокотал было он, но тут же взял себя в руки. – В свое оправдание могу сказать, что я всегда действовал в интересах государства, пусть даже тайно и неявно.
Агнесс, уже порядком измотанная, прошла вглубь кабинета и аккуратно опустилась на софу, расшитую улыбчивыми пастушками, мельницами и маргаритками. Ей чудилось затаенное приближение мигрени, тягучей и мучительной, уже давно не беспокоившей ее. У королевы не было никакого желания ворошить прошлое этого старика или вмешиваться в семейные распри. Ее интересовал только герцог.
– У вас должна быть серьезная причина, раз вы покинули свое убежище, где столько лет успешно скрывались от закона. Присаживайтесь и перейдем к делу. – Взмахом руки она указала на пару соседних кресел. – Но впредь не смейте забываться.
Гуннива в мгновение ока очутилась рядом и ловко принялась расплетать сложные, свитые из десятков жгутов, косы, от которых ныла кожа. Одна за другой змеями выскальзывали пряди шиньона. Фон Клокке прошелся бочком и присел в кресло напротив, расправив фалды темно-синего фрака.
– Прошу принять мои искренние извинения – слишком долго не посещал Хестенбург и не имел чести созерцать членов монаршего семейства. – Старик откашлялся и отер взмокший лоб клочком батиста. – Меня захлестнули эмоции.
– Допустим.
– Кроме того, я хочу выразить соболезнования по поводу безвременной кончины вашего батюшки. Видят боги…
– Переходите к сути, ваши соболезнования опоздали на пять лет. Через полчаса я должна быть на собрании Совета. Герцогиня Амберхольд упоминала, что сведения, которыми вы обладаете, могут изменить его ход.
Освобожденные от церемониальной прически, волосы крупными кольцами заструились по плечам, даря чувство легкости. Агнесс с досадой подумала, что начало Совета все же придется отложить – ведь стоит сменить платье с парчового, уместного на портрете, на более строгое. Фон Клокке уже казался ей пустышкой с этой его стрекотней и ужимками старого подхалима. Что ценного он может сообщить?
– К сожалению, я не могу сделать мой рассказ более сжатым, но постараюсь не слишком вдаваться в детали. Итак, ежели опустить подробности моей тайной службы на поприще внешней политики и вынужденное изгнание из страны… – Агнесс краем глаза заметила саркастичную усмешку Гуннивы, но старик продолжал как ни в чем не бывало: – Должен сказать, что на заре своей карьеры Фердинанд Спегельраф служил при мне ассистентом. Он был мне как сын! Но после провала одной из миссий он отвернулся от своего старого патрона…
– Да вы были почти ровесниками! – прошипела фрейлина.
– Не прерывайте меня, фрекен! Итак, герцог Спегельраф отвернулся от меня и начал стремительно подниматься по служебной лестнице в Судейской коллегии. За прошедшие годы я совершенно отошел от политики. Женился на бедной вдове и осел близ Валликрава, ведя мирную жизнь помещика. И вот, не более двух недель назад, судьба снова постучалась в двери!
Несмотря на его напыщенную манеру речи, Агнесс заинтересовалась рассказом:
– Каким же образом?
– Герр Спегельраф отыскал мое убежище! И он был не один! С ним был его помощник, подлец-ассистент! И что бы вы думали, ваше величество? Он был вооружен!
– Должно быть, это тот самый, что ранил Клемента! – взволнованно пробормотала Агнесс. – Что было дальше?
– Угрожая мне и моей жене, моей бедной Стасе, герцог силой вырвал у меня сведения, которые могут стать угрозой всей Кантабрии. Я… я не мог сопротивляться, я стар и слаб! – Эрих фон Клокке промокнул платком красноватые, но совершенно сухие глаза. – Нам удалось сохранить наши жизни, но долг перед Отечеством вынудил меня отправиться в рискованное путешествие. И вот я в руках вашей милости! Можете осудить меня за прошлые деяния, но я не мог поступить иначе!
– Так что же это за сведения? Что в них такого опасного?
– В бытность свою дипломатом я служил в посольстве при олонском дворе. До тех самых пор, пока обстановка не стала настолько напряженной, что по приказу Иоганна Линдберга нас отозвали обратно, – пояснил старик деловито. – В распоряжении Фердинанда Спегельрафа оказались сверхсекретные сведения: контакты, имена, адреса и кое-какие пароли для связи с высочайшими людьми Империи. Оставив наше поместье, он направился прямиком к границе.
– Разве такие документы не следовало уничтожить, едва закончилась миссия? – уточнила Агнесс. Что-то в рассказе старого шпиона не складывалось.
– Ваше величество, вы принимаете меня за несмышленого юнца! Разумеется, бумаги были сожжены, все соответственно протоколу. Вот только память у меня под стать призванию: я помнил все до буквы. И герцог об этом знал. Этим он и воспользовался.
– Хорошо. Опустим тот факт, что вы могли дать ему ложные сведения и тем обезопасить себя и королевство…
– Не мог! Старый лис чует ложь, он в этом неподражаем!
– Предположим, – уже раздраженно продолжила Агнесс. – Но что он будет делать с этими именами и паролями? У него больше нет ни денег, ни власти здесь.
Фон Клокке пожевал пухлыми губами и прищурился.
– Предполагаю, в его планы входит обострить прежний дипломатический конфликт и подвести все к интервенции. Она всегда была его запасным планом по захвату власти в стране. В прошлый раз ему помешал Мейер. Но Мейера больше нет, а сам Спегельраф в опале. О, как он уязвлен! Ему так знатно прищемили хвост, что теперь он ни перед чем не остановится, даже если ему придется сжечь Кантабрию дотла и самому при этом подохнуть.
– И что же он может предложить олонцам?
– Есть множество способов развязать войну. Самое меньшее, что можно предположить: он везет в дар наши военные разработки.
– В саквояже? – издевательски спросила Гуннива.
– В чертежах. Как вы можете помнить, в столице было множество случаев хищения с военных складов.
– И каковы его шансы на успех? И откуда вы так подробно осведомлены о внутренних делах государства, если не были здесь много лет? – Смятение и подозрительность боролись за внимание Агнесс: она не знала, за какую зацепку стоит ухватиться в первую очередь.
– Предпочитаю держать руку на пульсе, если вы меня понимаете. Все эти годы я регулярно выписывал как кантабрийские, так и олонские газеты. А уж отсеять шелуху и проанализировать обстановку… Это все опыт, опыт. – Он самодовольно улыбнулся. – Что касается шансов Фердинанда, то теперь они как никогда высоки – у императора шесть взрослых сыновей, и каждый командует элитным батальоном. Их военная промышленность на подъеме, а молодая императрица все никак не подарит стране наследника, который бы объединил их двор со Старой Империей. Если не направить растущее внутреннее напряжение вовне, шесть генералов и их армии разорвут Олон в клочья.
– Вот как? – Королева чувствовала себя обескураженной.
Что знала она об Олоне? В памяти вырисовывался сияющий образ фестиваля, который предшествовал падению ее дома. К тому же ее лично там не было: про все образы Агнесс узнала только со слов малышки Луизы, а после дорисовала воображением. Танцующие рыбы, копейщики-акробаты, неулыбчивые торговцы в алебастровых масках и фонтаны огня – это были прекрасные, хоть и чужие воспоминания. Что, если война столкнет два таких непохожих мира?
Со времен правления ее отца она не вникала в детали внешней политики и теперь безнадежно отставала в понимании ситуации. Королеве срочно был нужен знающий консультант, в то же время далекий от борьбы за власть.
– Именно, ваше величество. Боюсь, вам придется принимать срочные меры по пресечению открытого военного конфликта.
Агнесс прикрыла глаза и сосчитала до десяти. Снова окинув обоих ясным взглядом, она готова была править этой безумной колесницей, несущейся с горы.
– Гуннива, позови двух горничных. Пусть подготовят платье. Лиловое, в черную полосу. Ни украшений, ни лент. Вы, – она обратилась к замершему Эриху. – Ждите здесь. Караульный отведет вас в Белый зал, когда я того потребую. Подготовьте отчет без лирических отступлений. Ваша супруга в Кантабрии?
– Да, я вывез ее из Малых Земель.
– Хорошо. Поселитесь при дворе, но под постоянной охраной. Даю слово не поднимать вопрос о ваших прежних проступках, покуда вы будете мне полезны.
Никто не посмел ей перечить. Молодой королеве вдруг захотелось, чтобы так было всегда.

***

Положение Агнесс было шатким из-за болезни мужа и не самой удачной в истории Кантабрии коронации, что могло сдетонировать в любой неподходящий момент. Пресса была не так доброжелательна, как могло показаться поначалу: даже внешне благосклонные статьи были пропитаны ядом без цвета и запаха. Поэтому последняя из Линдбергов всеми способами старалась упрочить и подчеркнуть свой статус правительницы. Она приветствовала войска и рабочих, посещала больницы и академии, но сложнее всего ей давались официальные приемы, которые посещала знать.
Эти дряхлые осколки прежнего мира смотрели на Агнесс враждебно, прикрывая кривящиеся губы веерами, будто она лично была повинна в падении аристократии. Большей поддержкой королева пользовалась у нуворишей: гильдейцев, крупных коммерсантов и фабрикантов – те всегда тянулись к громким именам, за неимением собственных. Из них же она сформировала приближенный круг, чтобы избежать конфликтов с Комитетом и в крайнем случае иметь противовес.
С того дня, когда Агнесс прибыла на решающее собрание Совета после смерти Мейера, Белый зал претерпел некоторые изменения. В его конце установили небольшой помост, и теперь на нем возвышался трон из корабельной сосны и ясеня, украшенный резными гербами всех городов Кантабрии. Сиденье, подлокотники и спинка были обиты белым бархатом, а поблизости стояла небольшая кафедра для ведения протокола и подписания срочных указов. За спиной королевы нависал массивный лепной барельеф, изображавший Слейпнира Его копыта, казалось, были готовы размозжить голову Агнесс, стоит ей допустить ошибку.
Она вошла под голос герольда, провозгласившего ее монарший титул, и Совет встал.
Ее спина была безукоризненно прямой, взгляд падал на присутствующих достаточно благосклонно, чтобы каждый чувствовал себя не обделенным, но и не выделенным из множества. Сложив руки на животе, она прошла к помосту и грациозно опустилась на трон.
– Прошу, господа, садитесь. Начнем заседание Высокого Совета.
Никто не проронил ни слова, но она явственно различала нарастающий пчелиный гул. Не воинственный, но сосредоточенный и деловитый. Агнесс знала, чем это вызвано: вот уже третье собрание подряд ее вынуждали назначить нового премьер-министра, отклонив первоначальное предложение решить этот вопрос в рамках заседания парламента.
Весомых кандидатур было всего две: Петрик Йохансон из Комитета и Кристофер Баккер из Дома Весов. Такая альтернатива загоняла королеву в настоящую западню, ведь, сделав выбор в пользу одной могущественной стороны, она бы незамедлительно вызвала недовольство второй. Гильдейцы были той силой, что вернула Агнесс корону и дворец, а Комитет мог с легкостью выбить из-под нее трон. Поэтому она оттягивала решение как могла, старательно не замечая попыток военных выдвинуть своего кандидата, – недоверие к этой касте стало ее навязчивой идеей.
Каждый день она молила богов о мудром совете, вещем сне или даже о волшебном незнакомце в лебединой ладье, что без лишних слов взял бы на себя управление парламентом. Но боги безмолвствовали, давно забытые этим народом.
Рассмотрев несколько текущих вопросов касательно бюджета, в решении которых Агнесс почти не принимала участия, лишь слушала и кивала, члены Совета решились приступить к главному блюду.
– Как мы все помним, – взял слово Госсенс, – ее королевское величество Агнесс Линдберг при всем Высоком Совете дала слово, что определится с выбором премьер-министра до новолуния.
– Вы невнимательно следите за лунным циклом, герр Госсенс, – с легкой улыбкой возразила Агнесс. – Новолуние еще не наступило, месяц ущербный. Кроме того, я считаю такую форму исчисления времени при решении вопросов высокой политики архаичной. Не проще ли назначить календарную дату?
– Ваше величество изволит уходить от темы. – Глаза Баккера были не видны за слепящими бликами его очков. – Думаю, герр Госсенс хотел лишь напомнить, что срок принятия решения очень близок.
– Что касается лунных дат, полагаю, эта традиция восходит к тем давним временам, когда наши предки занимались по большей части рыболовством и морским разбоем, – развел руками герр Свен, глава Дома Рыбака, самый уравновешенный из всех. И наименее властный.
– Боюсь, решение о назначении вновь придется отложить, – Агнесс возвысила голос, чтобы перекрыть мгновенно поднявшийся гул. – Выдвигаю на рассмотрение Высокого Совета более важный вопрос.
– Что может быть важнее, чем глава парламента?! – воскликнул кто-то.
– Слово монарха важнее парламента, – ответили ему.
– Безродный подхалим! Сидите в своем ведомстве и в ус не дуете!
Агнесс поднялась в полный рост.
Нельзя было допускать новой вспышки недовольства, которая легко могла перетечь в очередной отвратительный скандал. Безусловно, она должна была сделать этот нелегкий выбор. И решение уже почти созрело. Она хотела дать высокие посты обоим кандидатам: одного сделать премьер-министром, а второго – министром внутренних дел. Таким образом она бы обеспечила достаточной долей власти обе фракции и обезопасила себя от их гнева. Агнесс планировала объявить об этом, когда луна полностью укроется мраком. Но не сегодня, не теперь.
– Господа, я требую немедленно прекратить пустые пререкания. Они не помогут стране, стоящей на пороге войны.
Разговоры мгновенно стихли, хоть и не до абсолютной тишины. Абсолют в этом зале был недостижим. Королева незаметно поморщилась: точно прачки у реки, никак не наговорятся между собой – и, чуть что, готовы драть седые космы.
– О чем вы, ваше величество? – наконец подал голос Петрик Йохансон. – Наши границы в полном покое.
Он был симпатичен Агнесс тем, что никогда не перебивал и не встревал в перепалки. Но вместе с тем она опасалась этого неприметного человечка – не обладая и сотой долей харизмы прежнего лидера Комитета, он сумел удержать всю организацию в своих маленьких конопатых руках.
– Герр Йохансон, при всем уважении, вы в большой политике человек новый. Теперь мы имеем дело со старым конфликтом, который так и не успел разрешить мой венценосный отец. Да развеют восемь ветров его прах.
Совет невнятно повторил за ней последнюю фразу. Агнесс была готова поклясться: все они подумали о том, что прах Иоганна Линдберга, невесомые частицы обгорелых костей, покоится прямо у них под ногами, смешанный с землей и пеплом старого дворца.
– Сегодня перед самым Советом я получила срочное донесение, которое не смогла оставить без внимания. Чтобы не пересказывать все от слова до слова, я приняла решение призвать в Белый зал человека, принесшего тревожные вести.
Королева кивнула гвардейцу, стоявшему у дверей. Еще двое ожидали снаружи. Записку с требованием привести Эриха фон Клокке она отправила заранее, чтобы быстро пресечь вероятную склоку из-за назначения.
Двери отворились, и фон Клокке вошел в зал. Агнесс с облегчением заметила, что он сменил развязную личину на образ достопочтенного господина, преобразились даже его походка и манера держать голову. Королева указала ему на место за кафедрой рядом с собой и вновь опустилась на трон. От ее внимания не укрылся и тот факт, что в Зале присутствовали люди, явно знакомые с ее неожиданным гостем. Их взгляды впивались в его пухлое лицо, но вслух никто не высказался.
– Господа! Представляю вам герра Эриха фон Клокке, бывшего посла Кантабрии в Олоне. Герр Эрих, прошу вас, начинайте. Расскажите Совету то же, что и мне.
Однако фон Клокке оказался не так прост: с Советом он заговорил совершенно иначе, нежели с королевой, хотя суть высказываний была та же. Его речь с первых же оборотов запестрила формальными выражениями, а тон был и вовсе гипнотически-усыпляющим. Тем не менее присутствующие слушали его – внимательно, сосредоточенно, жадно.
Агнесс с облегчением осознала: можно временно ослабить вожжи и просто ждать, когда решения сведущих мужей посыплются на нее, а ей нужно будет только выбрать наиболее уместное.
Краем глаза она заметила, как приоткрылась небольшая дверь за настенной драпировкой. Из нее вышел кудрявый мальчик-слуга и, неслышно ступая, протянул королеве серебряный поднос с единственным листом бумаги, сложенным пополам.
Кивком поблагодарив посыльного, Агнесс спокойно развернула послание. Никто не станет возмущаться тем, что королева постоянно получает корреспонденцию, пусть даже и во время Совета.
В одно мгновение лист был с хрустом стиснут в ее кулаке. Она вскочила.
Достоинство. Достоинство! Как не потерять его теперь, когда все эти глаза рассматривают ее щеки, покрывшиеся истерическими пятнами?..
– Господа, я прошу извинить меня и продолжить заседание в мое отсутствие.
– Как это понимать, ваше величество?! – загрохотал генерал Брук. – Вы поднимаете тему войны – и через несколько минут покидаете Совет!
– Генерал, я вынуждена покинуть заседание немедленно. – Голос молодой королевы зазвучал жалко. – Герр Баккер, герр Йохансон, прошу вас составить полные отчеты о данном собрании и предоставить их мне до утра. Я… я сличу их и сделаю выводы. – Агнесс уже почти пятилась к дверям. Выглядела она глупо, но это нисколько ее не волновало. – Вас, герр Эрих, я жду у себя в приемном зале завтра в полдень.
Больше она ничего не слышала. Ни голосов, летящих в спину, ни слов герольда, ни собственных торопливых шагов.
Война или не война, Гильдии ли будут на вершине или Комитет – ничто из этого не имело значения. Агнесс почти бежала.
В конце коридора восточного крыла к ней присоединилась запыхавшаяся Гуннива. Она тоже спешила как могла.
– О боги! Я слышала!
– Ни слова! – шепнула Агнесс. – Слишком рано, чтобы все узнали!
– Конечно. Но сбавьте шаг – на вас смотрят!
Однако Агнесс ринулась вверх по главной лестнице, еще не покрытой ковровой дорожкой, и непрошеные слезы заструились по ее лицу, оставляя дорожки на пудре. Едва не теряя башмачки и остатки достоинства, она перескакивала через ступени под изумленные вскрики слуг.
Ничего не было важнее смятой записки:
«Король очнулся». 

#10. Кости в стакане

Склад опирался на склон горы, как гуляка, перебравший со шнапсом. Стонали сваи, на которых покоилась добрая треть ветхого здания, натужно скрипели доски. С них, прямо на головы Луизе и людям Венделя, сыпалась сквозь щели крупная песочная пыль и былинки сена. По доскам кто-то ходил.
Они спешились задолго до того, как склад появился в поле зрения. Через блеклый пролесок пробирались, согнувшись в три погибели, выстроившись в цепь. Последнюю сотню шагов преодолевали ползком на животе. К счастью, их так и не заметили. Скорее всего, они наблюдали только за дорогой, змеившейся по склону прямо к воротам, на которой не разминулись бы и две телеги. А может, Крысы были не так подозрительны и гостей не ждали. В конце концов небольшой разведывательный отряд оказался прямо под полом основного помещения. Оно не было большим, как другие разрушенные склады: скорее всего, раньше там вели бумаги и производили расчеты.
Лу напоминала себе фразу брата: «Вы идете не за головами, а за информацией» – и ей хотелось, чтобы так оно и сложилось.
Старый Алонсо показал пять пальцев, а потом, чуть замешкавшись, еще один. Шестеро против четверых – расклад не из лучших, если дойдет до столкновения. Вернее, он был бы не так плох, если бы Луиза умела стрелять не только на словах. Взмокшей ладонью она убрала набок приставшие ко лбу пряди и замерла под пристальными взглядами бандитов. Они ждали, что она либо поможет им раздобыть сведения из разговора на языке, которого иберийцы не понимали, либо выдаст свою породу, переметнувшись к врагу, теперь бывшему в большинстве. Ни капли доверия.
Луиза закрыла глаза и прислушалась, но все, что ей удалось различить – это стук шагов, невнятные звуки речи и стенания несчастных рассохшихся свай.
Федерико махнул рукой, привлекая внимание девушки, и приложил ладонь к уху, вопросительно подняв брови. Луиза отрицательно покачала головой. Чтобы разобрать, о чем переговариваются люди Крысиного Короля, а уж тем более понять, что они затевают, нужно было подобраться гораздо ближе. Федерико из всей компании вызывал у Луизы наименьшие опасения: было в нем что-то располагающее, даже несмотря на шрамы, рассекающие лицо со стальной щетиной. Может, потому что он чаще других улыбался и реже бранился.
Он прошептал что-то на ухо Алонсо, тот кивнул и первым пополз в сторону просвета под западной стеной. Девушка не умела передвигаться так же, как они – с легкостью ящерицы по нагретому камню, – поэтому продолжила путь на четвереньках, замыкая живую цепь. Кобура тяжело раскачивалась на боку под весом карабина, перевязь с патронами так и норовила сползти с бедра. Мелкие камушки вгрызались в ладони и колени, а трава резала, как края бумаги в новой книге, оставляя на пальцах бескровные бледные царапины. Хотелось остановиться и ногтями унять сводящий с ума зуд от них, но она слишком боялась отстать. Как бы эти мужчины ни относились к ней, они единственные, кто мог защитить ее теперь.
Тогда, в «Пухе и перьях», она устроила сцену, только чтобы очутиться здесь, доказать, что она ничем не хуже Фабиана и заслуживает такого же доверия. Что она такой же человек, как они, а не бесплотная тень Венделя. Теперь же Луизе хотелось только одного: сидеть на душной кухоньке вместе с Доротеей и под ее щебет попивать кофе с густыми сливками и тертым мускатным орехом. Что ж, это был ее выбор, и злиться стоило только на себя.
Возглавляющий отряд Алонсо добрался до края, вынырнул из полумрака с другой стороны шаткого здания и на полусогнутых ногах начал подниматься еще выше, к окнам. Наконец пришел черед Луизы подняться, и она оказалась в зарослях невысокого кустарника, усыпанного лиловыми цветами. Он рос небольшими островками, покрывая весь склон и теряясь в тени искривленных деревьев. На этой стороне можно было увидеть еще несколько остовов складов – торчащие ребра-доски цвета золы, провалившиеся крыши и непременные сваи, многие из которых подкосились, увлекая за собой пристройки и целые здания.
Здесь голоса были слышны отчетливее, и Луиза взбодрилась – завершение их миссии выглядело близким, хотя об обратной дороге на четвереньках думать совсем не хотелось.
Знаками Алонсо указал Пепе и Федерико, где они должны находиться, а Луизе кивнул на незапертое окно, к которому ей предстояло подобраться. От окна ее отделяли низкие перильца и что-то вроде узкого длинного балкона. Она было ужаснулась, но тут отчетливо услышала имя – «Теодор». В ней, непрошеный, незваный, проснулся азарт гончей, учуявшей зайца, и азарт этот на несколько минут вытеснил страх, усталость и боль во всем затекшем теле.
Луиза неловко протиснулась сквозь редкую решетку под перилами и втянула себя на помост, благо он был невысоким.
– Слышь, ты, дай уже пожрать этой псине…
Опасаясь скрипа, девушка мучительно медленно приблизилась к оконному проему, не защищенному ни стеклом, ни даже бычьим пузырем, и прижалась спиной к теплым доскам под ним. Дыхание ее было чересчур громким, в боку кололо.
– Вот сам и дай.
Она закрыла глаза и вся обратилась в слух, даже не почувствовав, как несколько муравьев пробежали по ее изодранным пальцам.
– Да пусть уже подохнет, еще ведро за ним выносить! На кой он нам сдался?
– Не трещи, он и так почти загнулся, не встает второй день.
– Будто это нам помешает привязать его дохлого к рельсам!
– Вот и стереги их в одиночку! Кто с тобой вонь от мертвяка терпеть будет, ума палата!
– Заткнулись оба! – лениво рявкнул кто-то, до того молчавший.
– Закрой поддувало, падаль.
– Теодор велел, чтоб он живой был… – Икота задавила его, и он умолк.
– Да где он… – Шаги, скрип дверей. – Нет его здесь! А кто здесь – трепать не станет.
Пока Луиза недоумевала, отчего Теодор желал собаке страшной смерти под поездом, Крысы продолжали перебранку, из которой навряд ли можно было извлечь хоть крупицу смысла и пользы. Судя по голосам, их в бараке было пятеро. Алонсо ошибся. Отчетливо слышался перестук костяных кубиков в деревянном стакане и утробное бульканье питья в глотках. Лу сильно сомневалась, что это вода.
Прошло еще несколько минут, кто-то из бандитов поднялся на ноги и нетвердой походкой направился к невидимой двери. Та взвизгнула несмазанными петлями совсем недалеко от Луизы. Девушка распахнула глаза и еще сильнее вжалась спиной в доски под окном, заметив, как поднимается из кустарника серое дуло карабина, направляемое кем-то из людей Венделя.
Нет, нет! Еще не время, она ничего не узнала!
Но опасность оказалась ложной – с веселым свистом некто за углом лязгнул пряжкой и принялся беззаботно отливать излишки вина прямо с балкона в сиреневые цветы. Когда стало ясно, что ей ничего не угрожает, Луиза осторожно огляделась и, приметив щель в стене ниже уровня окна, все так же на четвереньках двинулась к ней, чтобы разглядеть происходящее внутри.
Тем временем изрядно пьяный бандит вернулся к товарищам. Звук шагов говорил за него – мужчину качало из стороны в сторону. Отчего-то это вызвало среди Крыс переполох.
– Ну ты это, осторожней! Полетать вздумал?!
– Эээ!..
– Убери грабли, я держусь!
Кто-то глухо застонал, будто был болен. Неужели их все же шестеро?
– А-а!.. Пусть заткнется! Тиль, плесни ему баланды в миску.
– Чего, мне его с ложки кормить?.. – Звук смачного плевка. – У него же там все в крошево.
«Они хотят убить на рельсах человека, – поняла Луиза. – Пленника, над которым издеваются».
– А пусть он жрет, как собака! – Общий смех. – Бешеная псина и есть. Будешь жрать, а?! Плешивый беззубый кобель, тьфу.
«Быть не может! – беззвучно ахнула она, в одно мгновение покрываясь испариной. – Неужели он?»
Шваркнула об пол какая-то посудина, расплескивая содержимое. Луиза поторопилась к щели, чтобы убедиться во всем наверняка. Троица бандитов бесшумно двигалась следом, не спуская с нее глаз, не сводя прицелов. Пускай!
Ей пришлось лечь на живот, чтобы приникнуть лицом к отверстию в стене. Поначалу она не могла разобрать, кто где, да и массивные ящики мешали обзору, но вскоре разглядела отвратительную картину: трое мужчин в повязках стояли полукругом и гоготали, пока четвертый за светлые растрепанные волосы окунал в оловянную миску лежащего на полу человека. Тот был привязан к стене за шею висельным узлом, и веревка душила его, натягиваясь. Пленник глухо рычал и захлебывался, но связанные за спиной руки лишали его возможности сопротивляться.
Всего на мгновение мучитель приподнял голову человека над миской, чтобы тот не задохнулся слишком быстро, но Луизе хватило этого мгновения, чтобы узнать искаженное болью лицо с глазами, полными бессильной ненависти.
– Жри, псина, жри!..
«Нильс!»
Луиза была достаточно честна с собой, чтобы понимать: она надеялась увидеть не его. Но представлять Олле на месте Нильса было еще ужаснее и постыднее.
Страх и отвращение перед повадками бывшего каторжника вдруг отошли на второй план, как стало неважным пристальное внимание людей брата к каждому ее движению.
Отчаянные времена порождают отчаянных людей. Злобных, кусачих тварей. Таких, как Нильс, как брат, как Олле, как она сама.
Пальцы сами нашли рукоять стилета, и черная сталь благодарно запела, выходя из ножен.
Нильс был тварью из ее стаи. Стаи, что когда-то называлась Крысиным Театром и была первой настоящей семьей Луизы. И что бы ни было между ними прежде, она не желала ему смерти.
Пусть она не умеет драться, стрелять и колоть, но притворство может быть оружием не хуже карабина и ножа.
Поднявшись на ноги, она дрожащими руками подала несколько невнятных знаков бандитам из Фиеры.
Это всего лишь еще одна роль, которую она должна сыграть.
Не дожидаясь пули в спину, Луиза бросилась за угол и с силой ударила в дверь, а та неотвратимо отворилась.

***

Никогда она не молилась богам. Ни Матери Фригге в одиночестве тесной комнатушки общежития, ни Фрейе, когда ее оставил Густав, ни разбивающему преграды Тору, когда бежала от отца. Однажды, правда, вспомнила о хитреце Локи, когда они с другими театралами собирались обыграть и казино, и целый город, но не в мольбе, а скорее в шутливом обращении.
– Ты еще кто?!
И вот теперь, находясь меж двух огней, когда лишь чудо могло спасти ее от пуль, она могла вспомнить только пылающий остов ратуши и дорогие ей лица, покрытые сажей.
«Помогите мне сыграть эту роль!» – взмолилась Луиза, призывая в памяти всех своих друзей и недругов.
– Язык проглотила?
– Эй ты! Как сюда попала, цыпа? Что там у тебя в руке?
Луиза вскинула подбородок, как обычно делала это Чайка, привыкшая смотреть на людей выше нее сверху вниз. Потом перенесла вес на левую ногу, картинно уперев руку в бедро – так почти не дрожали колени – и поигрывая стилетом в другой.
Алонсо все-таки оказался прав: на складе действительно были шестеро. Пять бандитов и Нильс.
– Так вот как проводят время доблестные охранники, на которых полагается Теодор! – насмешливо протянула девушка. – Вино, кости… – Она скользнула взглядом по Нильсу, не пытаясь понять, узнал ли он ее. – И избиение живого трупа. Я в полном восторге, – невозмутимо заключила она.
– Ты…
Один из бандитов, пошатываясь, но все равно весьма проворно, заторопился к ней, на ходу выдергивая из кобуры рукоять револьвера. Но оружие Луизы было наготове.
Миг – и острие черного стилета закачалось перед самым носом безымянной Крысы. Тот скосил глаза к лезвию, обнажая багровые от выпитого белки.
– Чуешь? – вкрадчиво, как Олле, заговорила она. – Пахнет домом, верно? И тяжелой рукой хозяина на твоем загривке.
– Тиль!
Тиль гулко сглотнул и махнул рукой.
– Спокойно, свои.
Луиза медленно опустила стилет, но в ножны его убирать не стала.
– Ты из Хестенбурга? Или из местных?
Девушка не торопилась отвечать. Стараясь не суетиться, начала исследовать комнату, чтобы понять как можно больше о происходящем.
– Из столицы, разумеется. По морю прямиком оттуда.
Нужно было тянуть время и выгадать самый удобный момент, чтобы вызволить Нильса. А что будет после? Она еще не знала.
Вдоль стен строгими рядами стояли ящики с печатью оружейного завода Кантабрии на каждом. Две дюжины, а то и больше. Как она и предполагала, тут была замешана контрабанда, а в таких количествах это могло значить лишь одно – объявление войны.
С кем? Неужели с Венделем? Вряд ли. С таким боезапасом можно перебить целый город вроде Фиеры. Оставался только Борислав, который, по слухам, набирал мощь в этих землях. Другой мебели на складе не было, только моряцкие лежанки из непромокаемой ткани, выложенные в центре полукругом.
– И чего хотел Теодор, раз уж прислал Темное Лезвие? – осторожно заговорил вихрастый старик, не сводя с лица Луизы подозрительного взгляда. – Мы всегда четко выполняли его указания.
– О, я прекрасно слышала, как вы собирались выполнять указания Короля, – скривила губы Луиза. – Как радовались, что его здесь нет и никто не прознает о вашем предательстве.
Она поддела носком сапога деревянный стакан с игральными костями, стоявший прямо на полу. Они прокатились, с веселым перестуком отталкиваясь от досок и друг от друга, пока все же не замерли. На верхней стороне каждой красовалось по шесть черных точек. Лицо Чайки ухмыльнулось в памяти Луизы.
– Кости с грузилами. Здесь настолько скучно, что вы жульничаете в игре друг с другом? – равнодушно уточнила Лу.
Бандиты наконец прекратили ее разглядывать. Двое из них немедленно принялись пререкаться, сыпля отборной руганью.
Пока они были заняты друг другом, Луиза боком стала продвигаться поближе к Нильсу. Она рисковала – люди Венделя могли атаковать в любой момент, не посмотрев на численное превосходство врага. И Нильс мог отвергнуть ее помощь, потому что и раньше считал ее предательницей, а теперь она лишь подтверждала его подозрения каждым своим словом.
– Отставить! – рявкнул старший, расталкивая двух не на шутку сцепившихся Крыс. – По углам, сучьи дети, пока я вам руки не переломал!
Луиза сделала вид, что вовсе тут ни при чем, и привалилась к стене с независимым видом. Только бы старая Крыса не разглядела детский страх разоблачения, плещущийся в ее глазах, как в блюдцах.
– Так чего хотел Король?
– Для начала я хочу узнать, как далеко вы продвинулись в исполнении его планов, – протянула она. – За время путешествия я несколько выпала из времени.
– Мудрено говоришь, – старик хмыкнул и высморкался прямо на пол. Луиза была уверена – только чтобы увидеть, как она брезгливо дернется. – Как, говоришь, тебя зовут?
– Анхен. Слыхал о такой? – Имя само легло на язык, резкое, как характер его обладательницы из прошлого Луизы.
– Слыхал, – неожиданно согласился бандит. – Только, помнится, девка с таким именем в шестерках ходила. И долг у нее был огромный, как мои яйца.
– Времена изменились, – отрезала Луиза.
– Они всегда меняются.
Девушке протянули бурдюк с вином, и она приняла его в знак того, что ее наконец признали. Луковка сделала вид, что пьет, в точности как в «Эрмелине». Нильс, не отрываясь, глядел на нее из своего угла, но за спутанной бахромой волос, некогда заплетенной в воинские косицы, она не могла понять, что у него на уме. Понимает ли он, что она пришла к нему на помощь, или же полагает, что в конце концов видит ее без маски?
– Так вы расскажете мне все, или из вас клещами тянуть?
– С грузом наши обосрались, – буркнул тот, что жульничал в кости. Его правый глаз ничего не видел, превратившись в переспелую сливу. – К прошлому рейсу опоздали, а теперь до следующего сидеть нам на этих ящиках, как наседкам. Не мы виноваты, что ничего не готово, ясно?! Так ему и передай. Пусть снимает шкуру с этого… Как его? Дубина галльская…
– Рено? – подсказал другой.
– Во! Точно! Этот вымесок знал, что поезд Милошевича будет на месте пятого в полдень, но даже не почесался!
Луиза задумчиво кивнула. Значит, война все же с Бориславом. И она должна была начаться в открытую еще неделю назад. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы связать нападение на поезд с готовящейся казнью Нильса на рельсах.
– Нечего скулить. Я доложу о том, как все сложилось. И что теперь? Когда поезд… – она замялась, подбирая слова, которые не выдали бы ее с головой, – снова будет на месте?
– Послезавтра. До границы он ходит редко.
Нильсу осталось жить два дня. Если уносить ноги прямо сейчас, сможет ли она уговорить брата послать еще людей ему на подмогу? Исключено. Вендель не станет рисковать своими ради чужака, даже ради того, чтобы насолить врагу.
– Что насчет местных? – спросила Луиза напрямик. – Слышала, они настроены далеко не дружелюбно.
– Эти деревенщины? – неприятно хохотнул Тиль. – Не могут прижать даже местного алькальда, ходят в собственном городе по струнке. У них кишка тонка с нами тягаться. Сами они – сборище стариков и сопливых мальчишек. Но главарь – настоящая заноза в заднице! После задания можно заняться и ими.
Луиза почувствовала себя почти оскорбленной. Она видела этих стариков и мальчишек в деле на побережье и сама еле выжила. Даже теперь, когда ей довелось провести в их обществе больше месяца, люди Венделя внушали ей страх.
– Вот как? Я бы не стала их недооценивать.
– Что-то знаешь?
– Нет, – Лу поспешно замотала головой. – Пока ничего. Но никогда не стоит недооценивать противника, каким бы слабым он ни казался.
Крысы заржали. Последовали тосты за победу над всеми врагами Крысиного Короля в борьбе за Иберию. Луиза натянуто улыбалась. Кости, как забытые обиды между ними, валялись на полу шеститочиями вверх.
За окном начало темнеть, но никто не зажег огня. Лица постепенно тонули в сгущающихся тенях, между ними стирались различия. Девушка позволила себе взгляд и шаг в сторону Нильса. Каторжник лежал у стены на боку, вытянув жилистые длинные ноги и запрокинув лицо с перекошенной челюстью так, чтобы видеть всех в комнате. Из-под веревки на шее виднелись бурые кровоподтеки и ссадины, грудь чернела синяками из каждой прорехи. Их глаза встретились, и Луиза едва заметно кивнула ему, надеясь, что он поймет. И не станет мешать.
«Теперь. Или он умрет».
– Что с ним? – Луиза показала на Нильса. – Теодор вроде ясно говорил на этот счет – чтобы он был жив. А вы заморили пленника.
Один из Крыс весьма непристойно пояснил, что Нильс много выделывался, за что ему раскрошили челюсть, вот он почти и не ест.
Луиза бросила осторожный взгляд на каторжника: нижняя часть его лица теперь казалась не просто перекошенной, а бесформенной, как мешок, набитый железной мелочью.
– Мне поручено забрать его с собой в город, – начала она, решительно шагнув к Нильсу, и принялась неловко перепиливать висельную веревку. Волокна плохо поддавались, ведь стилет был предназначен для того, чтобы колоть, а не резать.
– Это с какого перепугу?! – возмутился жулик с заплывшим глазом.
– Туда собирается приехать сам Теодор, а уж у него свои планы, – бросила Луиза через плечо, холодея от собственной наглости.
– Какие это? – не сдавался тот и потирал шею, будто это помогало голове лучше соображать.
– Не твое собачье дело.
По комнате разлилась тишина. Неприятная тишина, какая бывает, когда сообщают о покойнике.
– Не может быть, чтобы фрекен не зна-ала, – фальшиво сладко протянул Тиль.
– Не знала чего? – Веревка наконец поддалась, и ее обрывок глухо ударился о стену. Вот же глупость. Надо было всего лишь развязать узел, хоть он и казался надежным. – Я две недели проболталась в море. Что-то случилось?
Крысы переглянулись. Луиза присела на корточки, чтобы подхватить Нильса под мышки и поднять на ноги. Это оказалось нелегкой задачей, а время истончалось, как струйка вина из дырявого бурдюка.
– Брата Теодора, Вильгельма, того… порешили.
– Так что теперь он из столицы навряд ли выберется. У него и приемника-то нет. – Губы старой Крысы шевелились медленно, выплевывая звуки, как шелуху. – Не на кого Угол оставить.
Нильса удалось поставить на ноги. Луиза чувствовала напряжение мышц его рук – значит, он был не так слаб, как казался. Как хотел казаться.
Достаточно было только добраться до двери. А там она уже сможет позвать на помощь людей брата.
– Как ни крути, а везти его толку нет – не приедет он.
– Это я буду выяснять у самого Теодора, – проскрежетала девушка, сгибаясь под тяжестью Нильса – тот не щадил ее, навалившись на плечи всем весом, будто пьяный до беспамятства. – Вы тут дел наворотите, а мне отвечать. Сказано – забрать в город, значит, заберу.
Шаг, и еще один. И еще.
– Да не выбраться ему теперь из столицы! Брат же…
– Конечно-конечно, ужасная потеря для всех нас… он собирался сделать преемником именно его.
За мигом затишья последовал взрыв громового хохота. А после Луизу оглушил удар кулака в ухо. Она тоненько вскрикнула и покачнулась, позволив Нильсу скатиться с ее плеч на пол. Вонючий темный склад завращался, будто карусель.
– Тупорылая сучка! Вот ты и попалась! Кто бы подумал, что у этого урода может быть девка… – доносилось со всех сторон. – Да точно, она за своим полюбовником притащилась!
Слишком поздно она опомнилась, что пальцы больше не сжимают стилет. Тогда она схватилась за кобуру, как за последний шанс на спасение. Когда на плечо опустилась чья-то тяжелая рука, она резко развернулась и рукоятью оружия ударила наотмашь не глядя. Кто-то схватился за разбитую губу.
– Дрянь!
Луизе чудом удалось уклониться от летящего в лицо ободранного кулака, но пинок по голени тут же заставил ее потерять равновесие, и девушка повалилась ничком. Вывернутое колено тут же напомнило о себе. Но ей было не до того: Нильс стоял над ней в полный рост. В его вытянутой руке было Темное Лезвие, уходившее под чью-то ключицу почти по рукоять. По запястьям каторжника, изодранным путами, текла кровь, смоляная в южных сумерках.
Выдернув оружие из еще трепыхающегося врага, Нильс быстро наклонился, ухватил Луизу за ремни кобуры и пояс и швырнул к стене, где она впечаталась спиной в ящики с боеприпасами. Щеку ожгло рваной болью, которая на секунду заглушила даже звон в опухающем ухе.
Тряхнув головой, как мокрая собака, Луиза приподнялась на локтях. Мир продолжал раскачиваться и стрекотать нереальными, нечеловеческими звуками. И тут она увидела надпись. Клочок желтоватой истрепанной бумаги на одном из ящиков. Всего два слова отрезвили ее, прогнали болезненную одурь.
– Не стрелять! – услышала она собственный вопль. – Не стрелять!
Точно по сигналу суфлера, по непреложному закону сцены, из раскрытых окон раздались выстрелы. Их было всего три, и каждый из них достиг своей цели – оставшиеся Крысы, точно три тюка, рухнули на забрызганный кровью пол.
– Не стреляйте! – рыдала Луиза. – Пожалуйста!
Когда дверь с визгом распахнулась и на фоне светлого пятна возникла фигура Пепе в широкополой шляпе, Нильс бросился на него грудью, страшно мыча и загораживая от двуствольного дула обреза то ли ящики, то ли скорчившуюся Луизу. А может, и то и другое.
– Basta!  – наконец вспомнила Луиза спасительные слова. – Amigo! 
Дальше все происходило как в дурном сне, когда мечешься в поту, не в силах перебороть течение событий, стиснутый мокрыми простынями.
Ее подхватили под руки и вытащили на воздух. Нильсу повезло гораздо меньше – его обезоружили и связали заново, прямо поверх открытых ран. Он не сопротивлялся. Пепе привел лошадей и помог Луизе взобраться на Уну, не слушая лепета и причитаний девушки. На свободную лошадь взвалили обессилевшего Нильса.
Федерико остался на складе, чтобы охранять его до прибытия подкрепления.
Никто не понимал, что бормотала Луиза по-кантабрийски, напрочь забыв язык бандитов:
– Там взрывчатка, взрывчатка…

***

– Не дергайся, – рявкнул на нее Вендель. – Или остаток жизни проходишь со шрамом на морде.
Тряпица, пропитанная чем-то жгучим, снова коснулась свежей ссадины, и Луиза со свистом втянула воздух через сжатые зубы.
Хорхе уступил им на время свою мансарду, и девушка радовалась, что ей не придется врываться в уютный домик Доротеи, распространяя запахи пороха и крови. Хорхе, в конце концов, не привыкать.
– Обещай мне вытащить Федерико. Как можно скорее.
– Посмотрим. У тебя из уха тоже идет кровь. – Он пощелкал пальцами у самого ее виска и кивнул, удовлетворенный реакцией. – Порядок. Кстати, у тебя теперь есть прозвище среди наших ребят. Луиза – Темная Лошадка, или проще – Темная Луиза.
«Одним больше, одним меньше», – пронеслось в голове у девушки.
– Luisa Obscura,  значит, – устало уточнила она.
– Por supuesto.  – В голубых глазах брата загорелся незнакомый доселе огонек. – Тебе подходит это имя. Не знаешь, чего от тебя ожидать, сестрица.
Она не стала отвечать. Три смерти обошли ее стороной: не вгрызлась в спину бандитская пуля, не перерезал нить жизни кинжал Крысы. И даже скорый поезд «Мидгард – Вальгалла» промчался мимо, когда она врезалась в ящики, доверху набитые «гремучим студнем». За последние несколько часов Луиза испытала столько страха за собственную шкуру, что он истлел, прогорел в ней, как гнилая ветошь в печи.
Несмотря на раннее утро, которое обычно бывало ослепительно синим с бликами жидкого золота, за окном комнатки под самой крышей «Пуха и перьев» все гуще клубились серо-лиловые грозовые тучи. Дождь не проливался над Фиерой вот уже шесть недель, а это могло значить только одно – надвигалась настоящая буря. Девушка зябко натянула мантилью на плечи.
– Что, если в склад ударит молния?
– Ты несешь чушь. Каковы шансы?
– Как и на то, что на костях выпадут две шестерки.
Вендель издал неопределенный звук, в точности как его любимый конь – нечто среднее между фырканьем и вздохом.
– Оставь эти причитания старухам.
На миг Луизу охватило чувство, что она и впрямь состарилась за последний день, волосы ее выцвели до соляной белизны, лоб избороздили тревожные морщины, а глаза стали холодными и прозрачными, как у отца. Но осколок зеркала – одна из немногих вещиц, украшавших стены мансарды, – отражал ее прежнюю. Только прибавилось в облике новых изъянов.
Брат не хотел ее слушать, не слышал ничего, кроме собственных мыслей. Его переполняла самоуверенность. Но он не осознавал или не хотел задумываться, какая ужасная участь грозила одному из его людей. Олле бы не остался глухим к ее словам, но Олле здесь не было.
– Закрой глаза, Вендель.
– Это еще зачем?
– Ты помнишь свой последний визит в Хестенбург?
Еще один раздраженный вздох.
– Тогда тебе не составит труда вообразить старую ратушу. Ее величественную громаду, шпили, пронзающие небо, ворота высотой в два человеческих роста из белого ясеня, окованные железом из топоров наших предков. И великолепный хронограф, на котором танцевали каждый полдень фигурки дамы и кавалера, помнишь?
– Допустим. И что с того? Ничего из этого уже не существует.
– Да. Не существует. Ни крови, ни костей, ни камня на камне. Знаешь, сколько для этого понадобилось взрывчатки?
Он не спросил, только посмотрел прямо в глаза, будто только что заметил: она не питомец, которого можно похвалить за малость и за малость же наказать.
– Едва ли меньше, чем на том вонючем складе, – прорычала Луиза. – А теперь верни своего человека, если он тебе хоть сколь-нибудь дорог! Ты за него в ответе.
Спустя четверть часа после того, как Вендель ускакал к горам в компании одного только Хорхе, началась гроза. И хотя Луиза слукавила насчет количества «студня», в каждом белом сполохе молнии, в каждом ответном раскате грома ей чудились эхо взрыва и зарево над Хестенбургом.

***

Сложно сказать, что произошло на самом деле. Кто-то считал, что это была месть выжившей Крысы, подпалившей бикфордов шнур. Вендель, будь он в состоянии шутить, наверняка сказал бы, что это сестра наворожила меткую молнию. Сама Луиза склонялась к мысли, что Федерико зажег спичку и решил полюбопытствовать, что скрывают таинственные ящики. Не зря ведь сами обитатели склада не решались разжигать лампы в сумерках.
Белый Дьявол привез с собой только обугленный, отвратительно пахнущий горелым мясом остов чьей-то руки, завернутый в полосатую мешковину. Луиза мельком увидела кожу цвета жженого сахара. Сложно сказать, чьей была рука. Вендель объявил, что похороны должны состояться по местному обычаю. Пусть даже конечность принадлежала кому-то другому – ни у кого даже в мыслях не было возразить.
Кто-то из детей подавальщиц отправился в соседнюю деревню в телеге, запряженной осликом, – там можно было отыскать пляшущих жриц и привезти их в город до заката.
Лужи от пролившегося дождя впитались в жадную землю за считаные часы, и Луизе удалось уличить момент, чтобы сбегать в лавку аптекаря: челюсть Нильса нуждалась в особых бинтах, в которые не изорвать старую сорочку. Дюпон успел замолвить словечко за него, и импровизированное заключение под стражу быстро перестало быть таковым. Пилар, должно быть, испытывала нежные чувства к тяжело раненным мужчинам – она вовсю хлопотала над изодранными в лохмотья запястьями и шеей Нильса.
Фабиан же молча сжал обе ладони Луизы в своих, и девушка приняла это как знак к примирению.
Казалось, жизнь налаживалась. Если бы только не еще одно – погиб человек. Еще день назад он пил водянистое пиво за этим самым столом, теперь его разметало кровавой пылью по лиловым цветам предгорья. Рыжая земля поглотит чью-то кость с ошметками плоти, и люди скажут: «Здесь лежит Федерико. Славный был парень, хоть пьяница и бандит».
Почти ничего не имел сорокалетний Федерико: ни жены, ни собственного крова. Все его скудное наследство разделили честь по чести – чалая кобыла со всей упряжью и седельной сумкой перешла к Нильсу, а незакрытый счет за выпивку Пилар стерла с грифельной доски, оставив только белые полосы разводов и пустое место.
В кипарисовой рощице за городскими конюшнями отыскался ничей клочок земли, где люди Дьявола сложили костер и вырыли неглубокую могилу – много ли нужно одной только руке.
Телега из деревни прибыла как раз к тому моменту, когда мешок с останками опустили в яму, а костер разгорелся высоко и жарко – не перепрыгнуть, не перелететь, даже взявшись за руки.
Женщин было четыре. Луиза ожидала от Пляшущих Сестер иного: траурных закрытых одеяний, навевающих мысли о быстротечности жизни и скорбь по павшим. Но их наряды поражали яркими, на первый взгляд не сочетающимися красками. Пышные многослойные юбки ниспадали до самой земли, несмотря на то что были живописно подоткнуты за шали на бедрах; черные лифы, не прикрывающие животов, звенели серебряными монетами и крошечными колокольчиками; медные обручи унизывали руки, а в волосах пылали живые розы темно-багряного оттенка. В точности как у идола, которого можно было найти в каждом доме в Иберии. Две жрицы несли с собой барабаны, бубны и трещотки, которые раздали присутствующим.
Мужчины расселись полукругом на поваленные деревья, между ними устроились их жены, которые с наступлением темноты незаметно присоединились к похоронам. Доротеи среди них не было.
Три Пляшущих встали рядом с могилой в изящных позах, которые Луиза не смогла бы повторить, даже если бы пыталась изо дня в день. Старая жрица села на траву, подобрав под себя ноги, и завела протяжную песнь. Вендель повесил на шею ремень барабана, поднялся на ноги и гулко ударил по нему несколько раз, задавая ритм. Ему начали вторить другие инструменты.
Замершие фигуры ожили и задвигались по кругу, немыслимо выгибая руки и покачивая бедрами. Миниатюрные литавры, надетые на пальцы, то мелодично звенели, то задиристо щелкали. Четыре шага, головокружительный поворот – и юбки летят вихрями, на несколько мгновений обнажая босые ступни в красных узорах. Голос певицы все набирал и набирал мощь, он уже не звучал старчески надтреснуто. В нем слышалась настоящая страсть, будто жрица вбирала жизнь из самой земли, на которой сидела, раскачиваясь из стороны в сторону. Танцовщицы казались фантастическими змеями, ламиями, лишенными человеческих пределов гибкости. Монеты на их лифах ловили отблески гудящего пламени и швыряли их в лица бандитов, женщин и Луизы.
Лу и сама не заметила, как начала кивать головой и поводить руками в такт. Древняя музыка пробирала до костного мозга, заставляя все тело вибрировать, откликаясь на нутряной зов. Был ли это гимн смерти или всепобеждающей жизни – она не понимала. Да и не все ли едино?
Танец завершился с оборвавшейся песнью. Не говоря ни слова, жрицы покинули поляну, оставив музыку бандитам. Только теперь стало видно, что небольшой холмик над могилой полностью сровнялся с землей.
Вендель передал свой барабан Пепе, и тот сменил ритм. Зазвучала гнусавая, но бойкая дудочка. Под руководством Пилар выкатили поближе к костру три бочки с густым травяным вином и откупорили их под одобрительные возгласы. Душистые струи ударили в оловянные кружки, которые быстро разошлись по рукам.
Луиза разглядывала исцарапанное дно одной из них сквозь чуть золотистую жидкость и недоумевала – погребение и поминки на их с Венделем родине были совсем другими. Знатных людей сжигали на погребальном костре, как ярлов и их воинов встарь, а урну хранили в фамильном склепе. Простой же люд зарывали в землю, обязательно с ростком или семечком сосны, чтобы позже на месте могилы выросло дерево, примкнув к остальной роще. Около больших городов в Кантабрии раскидывались погосты, наполовину состоящие из безымянных могил, где бумажные цветы мешались с настоящими полевыми. Но, несмотря на происхождение, поминальный ужин должен быть полон печали и сдержанной скорби. Здесь же люди будто праздновали, что сегодня не их очередь отправляться в страну мертвых.
«Кто я, чтобы судить обычаи?» – наконец решила Лу и сделала глоток вина.
Спустя несколько кругов и тостов, сути которых девушка не уловила, люди начали собственные танцы. Кто-то кружил парами, а кто-то просто хлопал в ладоши и переминался на месте. В этом танце не было и тени изящества жреческой пляски, но веселье было неподдельным.
Луковка вспомнила, как мечтала о своем первом бале, где она бы не стояла у стены, выглядывая из-за чужих напудренных плеч, а сама надела бы лучшее на свете платье и длинные белые перчатки. Как мечтала о диадеме с пурпурными каплями гранатов и россыпью жемчуга, о веренице благородных кавалеров, записанных в бальную книжку, о головокружительном вальсе с красивым офицером.
Теперь она сидела в стороне на первых в своей жизни танцах – в мужской одежде и с блуждающей пьяной улыбкой на расцарапанном, осунувшемся лице. Ее взгляд упал на забытую кем-то из жриц шаль. Ткань была великолепна: черный шелк с алыми маками и черепами, вытканными золотой нитью. Нужно будет обязательно вернуть такую вещицу владелице, а пока…
Недолго думая, Луиза обернула шаль вокруг талии на манер юбки и залюбовалась тем, как покачиваются пушистые зеленые кисти при каждом шаге, как переливается узор вышивки. И в тот же миг почувствовала себя нелепо: с кем танцевать? Она не настолько искусна, чтобы делать это в одиночестве, и не настолько смела, чтобы пригласить хоть кого-то. На помощь неожиданно поспел брат.
– Фрекен, не окажете ли мне честь? – спросил Вендель, галантно склонившись. – Моя дама не смогла почтить этот вечер своим присутствием.
Лу благодарно улыбнулась Дьяволу и приняла его теплую руку.
После нескольких кругов с братом под одобрительный смех Пилар Лу пригласил Алонсо. И оттоптал ей ноги, несмотря на толстую кожу сапог. После него она танцевала и с другими членами банды, и каждый держался мирно, если не дружелюбно. А передавая другому кавалеру, по-свойски хлопал по плечу. Ее приняли. Как свою. Как равную и достойную. Это чувство пьянило сильнее сладкого вина и дарило небывалую легкость, о которой Луиза и не думала мечтать.
От огня у нее раскраснелись щеки и заслезились глаза. К троллям балы, полные скрытых смыслов и правил этикета! Пусть веселятся вокруг костра настоящие люди, хватают друг друга за бока, хохоча и празднуя жизнь, а искры взмывают ввысь, превращаясь в звезды!
Незатейливая плясовая песня закончилась, пары захлопали музыкантам и друг другу, благодаря за танец. Поправляя воланы блузы, вперед вышла Пилар. Из-под чьих-то струн полилась мелодия, полная полутонов, переливов и тягучих нот. Кабатчица откашлялась и завела песню хриплым голосом. Романс был о красном платье, которое, как пламя дорожного костра, освещает путь бродяги. Супруги и любовники тут же потянулись друг к другу и медленно задвигались по кругу. Луиза отошла подальше, к бочкам – еще не хватало помешать кому-то или быть неправильно понятой.
Пилар то простирала руки в стороны, то драматичным жестом стягивала кружево мантильи на шее. Кто бы мог подумать, что она может так петь?
Но отдохнуть девушке так и не удалось. Едва она нацедила новую порцию питья, смуглая рука с длинными пальцами забрала у нее кружку и со стуком отставила в сторону. Луковка подняла глаза и взглядом встретилась с Хорхе. Его лицо казалось таким же враждебным, как и в минуту их знакомства, поэтому девушка инстинктивно отшатнулась.
– Идем, – буркнул он по-иберийски и властно повлек ее обратно к танцующим парам.
Совершенно сбитая с толку, Луиза доверилась ему. Хорхе вел в танце, то напряженно отворачиваясь, то пытливо заглядывая в глаза. По крайней мере, теперь он не пытался порезать ей лицо. Может, это его способ принести извинения? Замутненным разумом девушка отметила, что рука стискивает ее талию все сильней, а пальцы другой руки уже давно переплелись с ее собственными. Опомнилась она, только когда горячее дыхание, пахнущее вином, коснулось виска.
Слишком близко.
Луиза закрутила головой, но вокруг увидела таких же обвившихся друг вокруг друга танцоров. Только Пилар стояла одна, закрыв глаза и повествуя о бродяжьей жизни без любви, да Вендель сидел на бревне, подперев голову руками. Он криво улыбался, будто происходящее было забавой.
Как же так? Брат обещал, что невесту мертвеца никто не тронет, не бросит и взгляда, не пожелает сделать своей. Таков обычай. Но Вендель явно плевал на соблюдение обычаев.
Едва она повернулась к Хорхе, чтобы напрямик спросить его, что происходит, произошло самое невероятное и возмутительное. И вместе с тем самое простое на свете. Его горячие обветренные губы прикоснулись к ее губам, а пальцы легли на затылок, погрузившись в волосы, торчащие во все стороны. Хорхе судорожно вздохнул. Будто втягивая запах Луизы, будто вдыхая ее дыхание. Когда его язык осторожно и вместе с тем требовательно коснулся стиснутых зубов девушки, у нее подогнулись колени, но ибериец держал крепко.
В голове пронеслось: «Нет!» Но когда она попыталась произнести это вслух, то Хорхе только скользнул языком по ее небу. На вкус он был как абрикосовое вино и табак. Огонь опалил Луизу снизу доверху, окончательно затуманив мысли, вытеснив память о Густаве, который воспользовался ее чувством вины и привязанностью. О том, как ее касались в первый и последний раз. Она поймала себя на том, что уже обнимает Хорхе за шею, повиснув на нем, а он покрывает торопливыми поцелуями ее горло, бормоча что-то неразборчивое.
Они уже стояли довольно далеко от костра, укрытые плотной тенью кипарисов, и никто не мог увидеть их. Спиной Луиза чувствовала шероховатость древесного ствола.
– Не надо, – наконец выдавила она.
Хорхе, должно быть, принял ее слабый голос за одобрение. Тогда она повторила на иберийском. Он только усмехнулся и поцеловал ее снова.
– Нет, я не могу!
– Женщины всегда сначала говорят «нет».
Насмешливый тон юноши окончательно отрезвил Луизу, и она толкнула его в грудь. Олле никогда не сказал бы ничего подобного.
Как она могла позволить себе забыть о нем хоть на минуту? Как она могла забыть о самой себе? Ее, как простую крестьянку, увлекли в сторонку и прижали к дереву! И она позволила.
– А я не женщина. Я невеста мертвеца! И буду ей, пока мой жених не вернется.
Хорхе стоял перед ней, опустив плечи и слегка покачиваясь. Лохматый, черноглазый, он напоминал вороненка: еще не вполне оперившийся, чтобы стать красивой гордой птицей, чьи черты уже можно угадать. Луиза снова вызвала в памяти образ Миннезингера, и ее сердце болезненно дрогнуло.
– Я бы убил тебя прямо здесь. Ты посмеялась надо мной! Сначала целовала, а теперь…
Луиза только пожала плечами, поправляя шнуровку на рубашке. Кто действительно хочет убить, не говорит об этом.
– Я ухожу. – Она огляделась, но нигде не обнаружила черной шали. Видимо, обронила ее раньше.
– Нет, стой. Я бы не… Проклятье!
Осторожно, опираясь на деревья, чтобы не споткнуться в потемках, Луиза двинулась на свет костра.
– Твоего жениха уже съели черви! – кричал Хорхе ей вслед. – А я живой! И я здесь!
И разразился горькой бранью.
Может, ей и показалось, но раздался звук, будто ударили кулаком по коре.

***

Луиза не стала возвращаться к костру, куда непременно пришел бы и Хорхе. Вместо этого она отправилась прямиком в дом Венделя, где ее ждали чистая постель и тишина. Всю дорогу до дома ей казалось, что кто-то идет следом, но девушка не стала оборачиваться. Поцелуи горели на коже свежими ссадинами.
На кухоньке, как маяк в ночи, горел слабый огонек. Он будто говорил о том, что кто-то ждет ее, несмотря на поздний час.
Доротея и впрямь не спала. Но, когда она отворила дверь, на ее лице не было обычной мирной улыбки. Она быстро ощупала взглядом тьму за спиной Луизы и втащила девушку в дом.
– Что-то случилось?
– Иди сюда. – Иберийка еще раз воровато выглянула в окно, будто боялась, что Вендель может вернуться в неподходящий момент. Наконец она достала из большого кармана передника сложенный вдвое конверт и вручила его Лу. – Это тебе.
– Откуда? Кто его принес?
Но Доротея не ответила, только криво улыбнулась и прижала палец к губам – мол, секрет.
– Прочти у себя. И никому не показывай.
После такой рекомендации Луиза еле дождалась момента, когда смогла запереться в своей комнатке, выкрутить фитиль лампы и ножом вспороть бумагу конверта.
Сначала она не поняла, что за ровные столбцы цифр вперемешку с буквами выстроились перед ней, сливаясь в своей монотонности и бессмысленности. Через несколько минут она догадалась – расписание. Точное расписание поездов и судов иберийской торговой компании, чье название изящным шрифтом было пропечатано вверху каждой страницы.
Но зачем ей это? Похоже на бред сумасшедшего.
На обороте одного из листов она обнаружила единственную мелкую надпись на кантабрийском, сделанную от руки:
«Ты и твои новые друзья найдете этому применение». 

#11. Луна отбрасывает тень

Как образованный человек, человек непростой и весьма переменчивой эпохи, Юстас не раз задумывался о собственном жизнеописании. Когда-нибудь, когда сомнения и свершения останутся позади и он лицом к лицу встретит плоды своих деяний, будучи при этом достаточно мудрым и непредвзятым, то возьмется за бумагу и прочертит на ней свой путь.
В то же время Андерсен понимал, что далеко не каждый день и даже месяц достойны того, чтобы остаться в истории. Пусть выпадут в небытие часы, проведенные за книгами о законах, сны, дороги, слепое копошение в служебных бумагах. Пусть белым пятном останутся растянувшиеся на века дни ожидания в здании имперской заставы.
Он хотел бы начать описание олонской главы своей жизни с того мига, когда сквозь затхлый воздух атласной лентой к нему протянулся сладковатый запах можжевеловых курений и раздался шорох шелковых шагов.
Юстас и герцог не были пленниками в полном смысле слова. Александрийцы назвали бы это подвешенное состояние лимбом – не жизнь и не смерть; не казнь, но и не награда. Они проводили дни и недели в небольшой комнате с белыми стенами и двумя простыми топчанами без подушек и одеял. Трижды в день им приносили густую рыбную похлебку, холодный комковатый рис с травами и чистую воду. На окнах не было решеток, а на двери – замка. Но сквозь тонкие перегородки явственно различались силуэты охранников в высоких фуражках, напоминавших колпаки. Из окна же виднелся плац, где изо дня в день тренировались солдаты – стрельба из винтовок по мишеням, рукопашный бой, фехтование. Только безумец решился бы бежать. К тому же у Фердинанда Спегельрафа не было такой цели. Он ждал ответа.
После случившегося в поместье Эриха фон Клокке герцог решил посвятить ассистента в некоторые подробности своего плана. Не в полной мере, намеками, недомолвками, но это было все же лучше, чем глухая пустота, в которой его ассистент провел долгие недели. В конце концов, Юстас не зря проделал вместе с патроном весь этот путь и стал достойным малой роли в большой игре.
Император Ли Мин Сен породил пятерых сыновей, но только старший из них, Ли Мин Тен, был от благородной дамы – жены императора. Остальные же четверо родились у наложниц. Их судьбой было стать цветущей элитой, молодыми полководцами с каплей божественной благодати в крови. Но случилось так, что старший сын в детстве перенес болезнь, сделавшую его бесплодным. Поскольку императрица к тому моменту скончалась, Ли Мин Сену пришлось жениться вновь. Тогда свои права заявила Старая Империя, лежащая далеко на Востоке. Они потребовали, чтобы новой супругой императора стала женщина из их двора, и он не смог отказать, поскольку положение его становилось шатким.
Каково же было его возмущение, когда к нему во дворец, будто в насмешку, доставили десятилетнюю девочку, ровесницу его старшего сына! Будущую императрицу звали Юэлян.
Разумеется, он не притронулся к ней. Вскоре после церемонии он услал девочку в отдельный дворец до дня ее совершеннолетия. На восемь лет все пришло в равновесие: сыновья подрастали и входили в силу, получали лучшее образование и становились прекрасными воинами, а Юэлян превращалась в удивительную красавицу, расцветая день ото дня. Волнения при дворе улеглись до той ночи, когда ее впервые привели в комнаты императора. С тех пор не прошло и месяца, чтобы не шептались о том, что она вот-вот должна понести настоящего наследника престола. Но каждый раз сановников ждало разочарование.
Шли годы, а Юэлян не беременела. Стали поговаривать о том, что Ли Мин Сен стал немощен, растратив себя на наложниц; что Старая Империя подложила правителю пустобрюхую девицу. Что им обоим одна дорога – в монастырь, а чужеземку при этом стоит поморить у позорного столба. Шепотки при дворе стали все более различимыми, а сомнения все более вредоносными. В конце концов двум придворным лекарям отрубили головы, а Юэлян отправилась обратно в свой дворец из зеленого камня, стоящий на минеральном источнике, чтобы «поправить здоровье». Ни один из сыновей не мог претендовать на престол, но у каждого из них в подчинении была небольшая армия. Назревала буря.
Так Оолонг с его титанической мощью со дня на день мог пасть жертвой собственных традиций. И герцог в точности знал, как обратить ситуацию в свою пользу.
Юстас мог только догадываться, кому было адресовано письмо, которое герцог написал сразу же по прибытии на заставу. Буквы незнакомого языка ровно и уверенно бежали из-под пера Фердинанда, превращаясь в замысловатый орнамент. Но с момента, когда послание было отправлено, прошло уже более десяти дней, а ответа все не было.
В один из дней, когда герцог дремал, положив на грудь записную книжку в изумрудном переплете, а Юстас, по обыкновению, развлекал себя, вспоминая годы правления монархов Кантабрии, обоняния ассистента коснулся незнакомый прежде аромат. Тонкий, древесный, дымный. Он почуял его раньше, чем различил звуки в коридоре и увидел очертания фигур.
Как в театре теней, из-за кулис возник силуэт женщины. Юстас мог бы поклясться, что она молода – так грациозно она держала голову с замысловатой тяжелой прической. Она остановилась перед охранниками, молча сняла с шеи что-то, напоминающее массивный медальон, и показала им. Они немедленно удалились, склонившись в глубоком поклоне. Девушка же помедлила, возвращая таинственный знак отличия на место, а после присела на колени и отодвинула дверь в сторону.
Юстас поднялся с топчана, не понимая, что делать дальше. Герцог немедленно проснулся и удивительно быстро облачился в сюртук.
Их гостья действительно выглядела юной. Тугой лиф напоминал короткий камзол с широкими рукавами, а юбки, напротив, были чрезвычайно пышными, отчего казалось, что она сидит в сердцевине голубого пиона. Лицо незнакомки было прикрыто черной вуалью ниже глаз, а взгляд опущен на сложенные руки, белые, как оперение лебедя. Медальон, который так подействовал на стражу, оказался печатью, вырезанной из янтаря размером с куриное яйцо, и висел на длинном алом шнурке с кистями почти у самого пояса.
Она произнесла на чистом кантабрийском:
– Прошу следовать за мной. Моя госпожа не любит ждать.

***

Когда около шести лет назад в Хестенбурге состоялся олонский фестиваль, Юстас заставил себя выбраться из дома после службы. Он всегда был жаден до знаний о других странах, хоть и не любил себе в этом признаваться – главной причиной был, как, впрочем, и всегда, Ян.
Юстас хотел разнообразить жизнь брата безделушками, которые можно было там раздобыть за малые деньги. Ведь жизнь становится невообразимо бедна, если проводишь ее в четырех стенах. Тогда уже вовсю разгорелась деятельность Комитета, но он не стремился с кем-либо сближаться, а потому отправился туда один.
Несмотря на весь блеск празднества, Юстас чувствовал себя обманутым. Ему казалось, что вся огромная площадь, поросшая, будто ядовитыми грибами, цветастыми шатрами, издевалась над ним. Андерсон надеялся увидеть настоящий Оолонг, а ему подсунули лубочную картинку двухвековой давности. Там не было ни современных изобретений, о которых твердили научные журналы, ни книг, ни произведений искусства, на которые он надеялся полюбоваться. Копейщики и барабанщики в набедренных повязках! Такой фарс мог бы удовлетворить разве что ребенка или неграмотного работягу, который никогда не выезжал за пределы родной деревни! Позже Юстас укорил себя за излишнюю взыскательность, которая помешала ему получить удовольствие от вечера.
Теперь истинный Оолонг разворачивался за окном экипажа, как смятая скатерть. Заливные рисовые поля покрывали склоны холмов зеркальными ступенями; согнувшиеся в три погибели крестьяне копошились на них, будто насекомые. По равнинам неслись, развевая черные плюмажи, поезда; деревни с домами, крытыми соломенными и гнутыми черепичными крышами, утопали в зелени; города, небольшие и громадные, торговые и промышленные, отличались прежде всего удивительной чистотой и правильностью линий всего, до чего мог дотянуться взгляд Юстаса.
Таинственная девушка ехала в другой карете впереди, указывая путь.
Они были в пути больше суток. За это время Андерсен понял только одно – чем выше был статус олонца, тем более традиционную одежду он носил, напоминая иллюстрацию из школьного учебника по географии. Теперь Юстас совершенно потерялся в догадках о том, кем была их проводница (судя по тому, что она выглядела в точности как фарфоровая кукла из набора «Принцессы стран мира», который продавали в антикварной лавке на Брюгге-штрасс).
Неразговорчивость вошла у обоих путников в привычку, потому Юстас не стал задавать герцогу вопросов. Когда он уже был близок к разгадке, оба экипажа замедлили ход и остановились напротив скромного здания. Под желобами водосточных труб покачивались на легком ветру бумажные фонари, расплескивая желтый свет, будто мед, притягивающий мотыльков. Под козырьком у входа висела деревянная таблица с выжженными на ней иероглифами.
– Это чайный дом, – любезно пояснил герцог, проследив за взглядом Юстаса. Сам он выглядел на удивление бодрым и довольным. Казалось, все происходит именно так, как ему хотелось.
Их проводница вышла из своей повозки. На ней по-прежнему была вуаль, а на плечи наброшен неприметный плащ, почти полностью скрывший ее платье. Девушка поднялась по деревянным ступеням и, обернувшись, сказала:
– Следуйте за мной.
Внутри, на еще одной небольшой ступени, она велела своим спутникам разуться. Юстас мельком отметил, что ее изящные ступни были в кипенно-белых носках, а туфельки синего атласа расшиты золотыми узорами. За собственные ноги стало нестерпимо стыдно. Босиком при даме! Ему стоило большого труда выбросить из головы мысли о собственном гадком виде и запахе.
Олонка повела их за собой. Миновав основной зал, где, судя по звукам, гости распивали чай в компании веселых спутниц и кто-то тянул из струн заунывные ноты, они свернули в небольшой коридор, которым пользовались слуги. А из него по лабиринту комнат с раздвижными дверями пробрались в заднюю часть заведения. Чайный дом оказался куда более вместительным, чем казался снаружи, но никто не встретился им на пути.
Наконец они достигли последней двери, украшенной фантастической росписью по шелку: черный дракон свивался кольцами в обрамлении барашков волн и облаков, дыша дымом и кромсая цветочные лепестки загнутыми когтями.
Склонившись в сдержанном поклоне, девушка раскрыла последнюю дверь и пропустила их вперед.
Они оказались в небольшом зале, полностью лишенном мебели. Только плетенные из соломы циновки покрывали пол, расчерчивая его на квадраты. В десяти шагах от входа высился небольшой помост, огороженный белой бумажной ширмой. За ним тускло отсвечивали желтизной щели в стене, отделявшей таинственную комнату от гостевого зала, – вместе со светом просачивались также приглушенные голоса и звуки музыки.
Герцог, будто зная правила местной игры, опустился на колени, в точности как их провожатая ранее, и замер. Юстас тут же последовал его примеру. Олонка задвинула за ними расписные двери, отсекая зал от внешнего мира. Семенящим шагом, от которого даже не колыхались многочисленные складки ее наряда, она приблизилась к ширме и, скрывшись за ней, зажгла невидимую лампу. На белой бумаге проступила не одна, а две тени.
Фигура, сидевшая по центру, тут же приковала к себе внимание путников – в одно мгновение стало ясно, что именно на встречу с ней они спешили от самой границы. Да что там – она была целью всего долгого пути из Кантабрии, от самых границ Хестенбурга и до порога этого чайного дома.
Силуэт выглядел грудой тканей, сложенных конусом, из которого фантастическим цветком прорастала женская голова, казавшаяся непропорционально большой из-за нагромождения кос, валиков и гребней. Со смертоносно длинных шпилек свисали тонкие цепочки, сплетаясь металлическим кружевом. Казалось, сидящая за ширмой была кем угодно, только не человеком. Незнакомка подняла руку, являя очертания острых и длинных ногтей, и подала знак помощнице.
Их провожатая очутилась сбоку от бумажного экрана и приняла такую же позу, что и все в комнате. Госпожа заговорила по-олонски. Голос у нее был довольно высок, к тому же говорила она немного в нос, а интонации переливались, в точности как странная музыка за стеной. Когда она умолкла, слово взяла вторая девушка, оказавшаяся переводчицей.
– Я люблю это место, – отстраненно начала она, глядя мимо Юстаса и герцога. – Люблю слушать и быть невидимой. Раньше мне доводилось бывать здесь, когда в зале коротал вечера простой народ. Зимой, когда распаляли жаровни и чай был обжигающим, здесь и зерну было негде упасть. Позже я поняла, насколько это неосмотрительно. В конце концов, меня могли убить или, что хуже, похитить. Но время глупости прошло – за стеной веселятся и тискают девиц мои солдаты. Мне нравится называть «Дом Цапли» своей второй резиденцией.
Юстас поймал себя на том, что не дышит.
– Добро пожаловать, – так же равнодушно заключила переводчица.
– Ваше Императорское величество. – Герцог склонился так, что пряди его седой шевелюры на миг коснулись циновок. – Для нас огромная честь быть принятыми вами.
После того как первая фраза была передана императрице, герцог взял на себя смелость заговорить по-олонски, но почти сразу его прервали.
– Ваше произношение оскорбляет слух госпожи, – извиняющимся тоном произнесла их провожатая. – Поэтому она требует, чтобы вы продолжали на родном языке.
Юстас отметил, как покраснела и напряглась шея герцога от унижения. Сам он привык считать Фердинанда авторитетом во всем, что касалось дипломатии, но здесь просчет был налицо: как бы герр Спегельраф ни поддерживал знание языка, без практики оно безнадежно увяло.
– Тогда, с вашего позволения… – Фердинанд с усилием выпрямил пальцы на коленях и продолжил: – я прибыл в Олонскую Империю, чтобы предложить императрице свои услуги в качестве дипломата и регента Кантабрии.
– Что за вздор! – Юэлян фыркнула за ширмой, голос же переводчицы оставался бесцветным. – Во-первых, мне известно, что никакой вы не регент, а только отец короля, дни которого сочтены из-за болезни. От лица Антуана Спегельрафа правит его жена. Во-вторых, с чего вы взяли, что я нуждаюсь в ваших услугах? К чему мне безземельный старик, когда в моих руках целая страна?
– Вам не принадлежат ни эта страна, ни дворец, в котором вы скрываетесь от мира, ни даже земля, на которой он стоит. Строго говоря, даже этот чайный дом – не ваш. И вы знаете причину.
Хотя Юстас и герцог не могли видеть лица Юэлян, вся ее поза говорила о том, что она поражена и оскорблена до глубины души. За стеной грохнули хохотом солдаты императрицы, будто могли слышать беседу в потайном кабинете.
– Вы, должно быть, отчаянный человек, раз позволяете себе говорить подобное. Сейчас весы моей воли склоняются в сторону вашей казни.
Выражение лица герцога едва заметно изменилось. В холодных глазах отражалась геометрия чуждой обстановки, но спина, привыкшая к горделивой осанке, будто налилась сталью и плечи перестали рабски тянуть голову к земле. Андерсену даже показалось, будто он перенесся за собственный стол, через который привык взирать на партнеров и просителей. Судья почувствовал себя на своей территории.
– Весы воли двора склоняются в сторону вашей ссылки, а потому мы в равных условиях. И я действительно отчаянный человек. Отчаявшийся. Безземельный старик, как вы верно сказали. А вы – чужестранка, которая так и не смогла родить императору сына. Кто называет вас высоким титулом? Думаю, все же никто. Кроме меня. Ваш статус – едва ли выше придворной наложницы, а жизнь подвешена на волоске не более прочном, чем моя.
После коротких аплодисментов за стеной и нескольких шутливых фраз, произнесенных юным девичьим голосом, снова забренчали струны, подкрепленные пением. Пауза же в кабинете опасно затягивалась.
Юстас отстраненно наблюдал, как переводчица пытается сохранить лицо и внешние признаки невозмутимости, сжимая янтарный амулет в миниатюрной ручке. Вуаль вздымалась и опускалась от прерывистого дыхания.
Силуэт Юэлян оставался неподвижным. Наконец она склонила голову набок, как если бы сломался шарнир в шее кивающей фарфоровой куклы. Цепочки в ее прическе зашелестели в унисон.
– Как тонок бы ни был волос, удерживающий вашу жизнь, сейчас он в моих руках. И будет в них, пока вы в Оолонге. Ответьте лишь на один вопрос: говоря о моей судьбе, вы упомянули не Ли Мин Сена, а его двор. Почему?
– К чему заставлять меня говорить очевидные вещи?
– Я требую. Объяснитесь.
– Ли Мин Сен потерял самое важное, чем может обладать правитель, – веру в него сановников и знати. Тридцать лет назад все было иначе, но теперь… Дворец Лотоса покоится на пяти пороховых бочках – ведь именно столько старших семей приближены к императору в данный момент? У главы каждой из них больше прав и притязаний на престол после смерти господина, чем у его первенца, не говоря уже о вас…
– Довольно. – Юэлян подняла узкую ладонь, прерывая вкрадчивую речь герцога. – Теперь я уверена в вашей осведомленности. Что вы хотите мне предложить?
Теперь пришла очередь герцога держать впечатляющую паузу, ведь он был уверен, что полностью захватил внимание собеседницы. Несмотря на роль переводчицы, чеканящей фразы, у Юстаса возникло ощущение, что Фердинанд и Юэлян говорят на одном языке – языке стальных игл и крючков, которые они вгоняли друг другу под кожу и тянули, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.
Тем временем у него страшно затекли ноги от сидения в непривычной позе, но Андерсен и помыслить не смел, чтобы ее сменить: собственный комфорт казался чем-то совершенно незначительным по сравнению с тем, что решалось в разговоре между его патроном и императрицей Оолонга. Решалась история, и это опьяняло.
– Я хочу предложить вам выход к Межбрежному морю. Тысячи гектаров плодородной земли. Промышленность, равной которой нет в мире. Я хочу предложить вам свою страну.
– Полагаю, ваша невестка и сын будут против, не так ли? Да и какой вам с этого прок? – Голос за ширмой звучал почти весело. Видимо, Юэлян ожидала чего-то подобного и теперь развлекалась, возражая. – И, что самое главное, зачем это мне?
Герцог растянул губы в жутковатом подобии улыбки. Он был готов ко всему, что ему скажут.
– Вы станете независимы от императора. У вас появится своя армия, а не эта жалкая кучка стражников, которых вы берете с собой повсюду, опасаясь за редкие часы свободы. Причем вам не придется для этого вершить переворот – малой кровью вы получите то, чего не смогли добиться поколения правителей Оолонга более века тому назад. Вы ведь изучали историю?
– Что значит – малой кровью? – Юэлян проигнорировала его вопрос.
– С моей помощью интервенция пройдет как раскаленное шило сквозь масло. – Герцог понизил голос, будто в этом была нужда. – Я знаю, какие форпосты охраняются хуже других, знаю расположение всех военных заводов и фабрик. Мне знакомы абсолютно все шаги, которые предпринял покойный президент для укрепления мощи Кантабрии. Я знаю, кто в данный момент дергает за веревочки, и смогу поставить страну на колени менее чем за месяц. И стану вашим наместником.
– Что помешало вам сделать это самому?
– Отсутствие поддержки со стороны моих прежних союзников, – отчеканил герцог.
Фердинанд Спегельраф не мог не предвидеть этого вопроса. Более того, он не раз задавал себе его сам.
– Что мешает мне позвать сейчас жалкую кучку стражников, заточить вас в застенках своего дворца и пытать, пока вы не выдадите все, что знаете? Уверяю, даже мои горничные могут быть весьма изобретательны в искусстве допроса. Помнится, у одной воровки, что таскала за пазухой золотые нити, сошли все ногти, а пальцы почернели, как у трупа. Да и говорить она перестала вовсе. Так назовите мне хоть одну причину, по которой я должна оставить вас при себе?
– Война, ваше императорское величество, подобна переменчивому течению. Тот путь, что предлагаю я, еще более извилист. Я могу указать его начало, но в дальнейшем решения придется принимать на ходу. – Герцог слегка пожал плечами, будто они обсуждали шахматную партию. – Даже под пытками я не смогу предугадать развитие событий детально.
– Разумно, – обронила императрица и умолкла. – Я хочу взглянуть на ваши лица, – через какое-то время решилась она.
После этих слов переводчица поднялась с колен, изящно придерживая юбку, и вновь скрылась за ширмой. Раздался шорох шнура и механический скрип. Поначалу Юстас не заметил никаких изменений, но спустя несколько мгновений разглядел, что из левой стенной панели выдвинулось зеркало. Озадаченный, он покрутил головой и понял: весь кабинет пронизан системой скрытых зеркал, которые вывернулись из своих ниш, чтобы императрица могла видеть просителей, не выходя из укрытия.
«До чего же она запугана, – невпопад подумалось ассистенту герцога. – Вряд ли все эти манипуляции продиктованы только местным этикетом».
И тут, под каким-то немыслимым углом, в самом конце зеркального коридора, в узком, как лезвие косы, лоскуте он увидел ее белое лицо. На вкус Юстаса, она не была так сказочно красива, как он привык слышать. Не слишком выразительные черты и правда придавали ей сходство с полной луной, на диске которой кто-то красной и черной тушью наметил женский образ. Она отражалась в полуанфас: вишневые губы поджаты, в темных глазах ничего, кроме тревоги. На месте сбритых бровей значились лишь красные точки, так что сложно было понять, хмурится ли Юэлян. Еще пара секунд – и все исчезло, зеркала вернулись в свои ножны, захлопнулись деревянные панели.
Покосившись на герцога, Юстас осознал, что тот не видел императрицу. От этого у Андерсена возникло ощущение, будто он совершил нечто запретное, непристойное. В то же время неожиданно для самого себя Юстас понял, что Фердинанд Спегельраф проиграет. Слишком он нелюбопытен, закостенел. Именно отсутствие гибкости и непоколебимая уверенность в своей правоте подводили его раньше – в чужой стране они его сокрушат.
Едкий мороз начал расползаться по коже, когда Юэлян заговорила вновь:
– Я не дам вам возможности льстить и уверять меня в неизменности ваших намерений. Это было бы слишком самонадеянно с моей стороны. Слова, тем более сказанные женщине, мало чего стоят. – Юстас заметил, что она почти кокетливо пожала плечом. – Вместо этого, прежде чем я позволю вам начать воплощать ваш план, вы исполните мою волю. Пять желаний, если вам угодно. Так я пойму, насколько велика ваша преданность цели и мне.
Герцог Спегельраф не ответил, только приподнял бровь, дожидаясь разъяснений.
– Вы, как я поняла из вашего рассказа, преуспели в искусстве придворных игр – интригах и шпионаже.
– В дипломатии и разведке.
– Это одно и то же, – отрезала императрица. – В любом случае, задания будут из этой сферы. Какие бы слухи ни ходили, я должна быть уверена в вас, а вы – в деталях своего плана.
– Это мудрое решение, ваше величество, – кивнул Фердинанд, бросив взгляд на Юстаса. – Как я догадываюсь, в детали будущих поручений вы нас не посвятите?
– Не сегодня. Сегодня – никаких скучных подробностей. – Тон Юэлян становился все более оживленным и легкомысленным, будто ее развлекала идея, которой она загорелась. – Скажу только, что вам понадобится новый элегантный гардероб. В противном случае во Дворце Лотоса вы будете смотреться не как кантабрийские атташе, а как два старьевщика.
– Я вас услышал, госпожа. Но позвольте заметить – какими бы бесценными сведениями я ни обладал, с течением времени все может измениться и они будут уже не так полезны. Так сколько дней займет выполнение ваших заданий?
Юэлян хохотнула, будто он удачно сострил.
– А это зависит только от вас, герцог, только от вас.

***

Вечер показался Юстасу опасно душным, потому перед тем, как лечь спать, он не без труда отворил непривычные в своей конструкции окна. И теперь, поднимаясь из глубин сна, чувствовал, что окоченел: ночью прошел дождь, занавеси из невесомого муслина вздымались и опускались на волнах ветра. Птицы в императорском саду старались перещеголять друг друга в изощренных трелях, а солнечный свет щекотал сомкнутые веки Юстаса горячим пером. Он поморщился. Восточное крыло Дворца Лотоса, предназначенное для гостей двора, явно имело как достоинства, так и недостатки.
Одеяло сбилось грудой в ногах и тоже остыло, и Юстас рассудил, что далее оставаться в постели не имеет смысла. Продолжая жмуриться, он нащупал ткань халата и накинул его на плечи. Доски пола были до того гладкими, что Андерсен невольно скользил по ним, пока добирался до умывальника и колокольчика, призывающего слуг. Через несколько суетливых минут он уже наслаждался свежесваренным кофе, который подавали здесь на кантабрийский манер – в крошечных фарфоровых чашках, без сахара и сливок. И, потягивая восхитительную горечь – несравнимо лучшего качества, чем он мог позволить себе в Хестенбурге, – Юстас осознал, как быстро привык к роскошной жизни при дворе.
Даже костюмы, щедро предоставленные императрицей, хоть и отличались от сшитых в Кантабрии какой-то неуловимой неправильностью деталей и кроя, но нравились ему определенно больше привычных. Вопрос был только в цене.
За окном пластами геометричных ярусов раскинулись сады. Едва они с герцогом прибыли ко двору, им с гордостью поведали, что с высоты птичьего полета императорский парк выглядит как цветок лотоса, в центре которого расположен сам Белый Дворец. Юстас тогда только пожал плечами – у него не было желания убедиться в этом. Главное, что по утрам он мог наслаждаться видом цветущих гортензий и безупречно изумрудных лужаек с выстриженными на них узорами.
Андерсен прикрыл глаза и вновь попытался осознать себя в новой, хоть и фальшивой роли. Атташе. Посол. Официальный представитель кантабрийского двора. Мечтал ли он об этом когда-либо? Нет, он не смел. Пределом его чаяний была мантия судьи, пусть и не верховного, но вхожего во дворец. Место, где он оказался ныне, было далеко за гранью его возможностей. Судьба непредсказуема. Кроме всего прочего, для них с герцогом оказалось сюрпризом, что по документам, которые вручила им помощница Юэлян, они оказались равны в должности. Это было ошибкой, но уже ничего не исправить, и Юстас в глубине души был польщен.
Пхе Кён – так звали девушку – отправилась с ними во Дворец Лотоса. На то было две причины: во-первых, кто-то должен был передавать поручения и следить за выполнением заданий императрицы, а во-вторых, Юстас не знал олонского, что не вписывалось в отведенную ему роль.
Поэтому каждый день по утрам она приходила к нему с кипами тонкой рисовой бумаги, расчерченной на квадраты, флаконами черной туши, кистями из конского волоса и давала уроки письма, чтения и разговорной речи.
Тогда он смог ее разглядеть. Вопреки ожиданиям, она мало походила на императрицу, хотя он слышал, что олонки все на одно лицо. С другой стороны, Юэлян была родом из Старой Империи. Внешность Пхе Кён завораживала – у нее были раскосые, но большие глаза, точеный нос и изящно изогнутые губы, лишенные вульгарной на его вкус полноты. Широкие брови формой напоминали два полумесяца, отчего казалось, что она не вполне доверяет словам собеседника. Волосы она носила заплетенными в длинную косу, завязанную в узел на затылке, и Юстас дивился, насколько гладкими они были – ни одного непокорного волоска не выбивалось из прически, не завивалось у шеи или трогательного пробора. У волос был оттенок черного дерева, отчего кожа Пхе Кён казалась совершенно молочной.
Но, разумеется, Андерсен не только любовался необычной внешностью переводчицы. Учение было ему не в новинку. Порой ему даже казалось, что мозг истосковался по упражнениям, как затекшие мускулы – по движению. К удивлению Пхе Кён, мудреный алфавит он освоил всего за день. Гораздо сложнее давалось ему произношение. Звуки плясали на языке, не желая повиноваться, и не оставалось ничего иного, как вновь и вновь повторять движения губ наставницы, следя за ними не отрываясь.
Официально же она считалась личной переводчицей Андерсена и занимала соседние покои. Дворец делился на женскую и мужскую половины, но в случае кантабрийского посла сделали исключение.
Не обошлось и без неловкостей. Да что там неловкость – по меркам Юстаса случился настоящий скандал!
На вторую ночь после приезда Юстас уже вполне освоился и даже запомнил путь к своей комнате от главного коридора. Ранней ночью, когда верхние огни были погашены, а сад за окном расцветился гирляндами фонариков и только их рассеянные блики освещали его покои, Юстас уговаривал себя отойти ко сну. Непривычно сильные эмоции переполняли его: это был и страх разоблачения, и восторг от пышной приветственной церемонии, и гордость за то, как далеко ему удалось зайти, не оступившись. Оставалось лишь дождаться заданий императрицы, исполнить ее прихоть и приступить наконец к воплощению планов герцога. Предвкушение триумфа переполняло его.
В этот момент тяжелая дверь с резными тиграми на ней приотворилась, и в щель скользнула фигурка Пхе Кён. Юстас, все еще охваченный мыслями о предстоящих делах, не увидел в этом ничего странного.
Даже наоборот.
– О, это вы! Должно быть, принесли известия от… госпожи? – Несмотря ни на что, он был осторожен и не называл имен.
Приподнявшись с кровати, в полумраке Юстас увидел, что переводчица одета в белый халат, а обычно прибранные волосы потоками струятся по плечам и груди. Должно быть, она уже готовилась ложиться, когда произошло что-то важное.
– Это срочно? – уточнил он, торопливо надевая домашний шелковый пиджак. – Мы должны сейчас же отправиться к герцогу.
В голубоватых тенях белело ее лицо, а напомаженные красным губы казались черными. Вместо ответа девушка поклонилась, проговорила что-то по-олонски и распустила пояс халата.
– Пхе Кён?..
В Юстасе зашевелилось подозрение, и он шагнул ближе. Ткань с шелестом скользнула вниз и улеглась у ее щиколоток.
Он не был ни невинен, ни, тем более, наивен и прекрасно знал, как выглядят женщины без одежды. До таких повес, как Дюпон или Мейер, притащивший проститутку в Судейскую коллегию, ему было далеко, но какое-то время он делил постель с сиделкой брата – к счастью, эту связь удалось оборвать. Если бы такая красавица, как Пхе Кён, одарила его собой, он был бы счастлив. Но было в этом нечто неправильное.
– Вы не должны этого делать.
Олонка подняла лицо. Губы ее подрагивали в робкой улыбке, от которой родинка на подбородке тоже пришла в движение. Это была не Пхе Кён. Теперь он видел, что они совершенно не похожи – сумеркам удалось обмануть его. Проворковав еще что-то, она подхватила безвольно повисшую руку Юстаса и приложила к своей обнаженной груди. Ее кожа была слегка прохладной на ощупь и мягкой, как сдоба. Андерсен отдернул ладонь.
В другой ситуации он бы нашел девушку прелестной, но теперь все ему казалось диким, а он сам – глупым и жалким.
– Вам лучше уйти. – Он подобрал с пола халат и набросил ей на плечи.
Она непонимающе взмахнула ресницами и попыталась прижаться к нему.
– Нет, вы не понимаете. Проклятье, она не понимает! Уходите.
Юстас за плечи развернул ее в сторону дверей и подтолкнул. Олонка еще оборачивалась и лепетала что-то умоляющим тоном, но Андерсен твердо решил, что не воспользуется ей, что бы это ни значило. Вдруг это была провокация, а наутро его бы уже казнили?
Утром следующего дня Пхе Кён как ни в чем не бывало пришла к нему, чтобы преподать первый урок олонского. Юстас сидел как на битом стекле. Ему было неловко, что он поначалу решил: это она пришла к нему в ночи почти нагая. Чтобы отогнать глупые мысли, Андерсен сосредоточился было на тексте, но тут переводчица как бы невзначай спросила его, почему он отослал предложенную в знак уважения наложницу. Он невразумительно пробормотал, что это не в его правилах.
– В следующий раз обращайтесь ко мне за помощью. Чтобы не было недопонимания.
Юстас возмутился:
– И как вы себе это представляете? Ночью я бы постучался к вам и с порога заявил: «Госпожа Пхе Кён, в моей комнате голая девица и я не знаю, что с ней делать»?..
На секунду глаза переводчицы заблестели весельем, но тут же она стала смертельно серьезной.
– Пусть даже и так. Тогда ее не наказали бы за то, что она не смогла вам понравиться.
Он почувствовал себя идиотом. Чувство было новым и совершенно ему не нравилось.
С того дня прошло около недели. День сменялся днем, но Юстас не ощущал монотонности. Им с герцогом довелось принять и нанести больше дюжины визитов важным лицам государства, познакомиться с главами Старших Семей, так называемыми «Пятью Драконами», и даже присутствовать на императорском приеме. Ли Мин Сен был сед, длинноволос и много улыбался. Больше никакими примечательными чертами правитель Оолонга не обладал.
Юстас взял со стола чашку с остатками кофе и подошел к окну. В империи жизнь казалась размеренной, упорядоченной до механического пощелкивания. Строгая иерархия и распорядок дня, чистота повсюду и безусловная почтительность. Казалось бы – идиллия для такого педанта, каким он привык себя считать. Но все это внушало тревогу, будто под безупречной фарфоровой маской ворочались трупные черви, о которых можно было только догадываться. Однако послам не положено показывать внутренние противоречия. Пусть на их стороне дворца светит яркое солнце и цветут гортензии, пусть они верят в непорочность Оолонга.
Пойдет ли трещинами идеальная личина, когда план герцога войдет в силу и Юэлян начнет интервенцию?
О том же, что произойдет с Кантабрией, он не слишком задумывался. Его мало заботили судьбы людей, которых он знал или не знал. Завораживала только мощь исторических процессов, которые могли произойти у него на глазах. Кроме того, по плану герцога, до масштабной войны не должно было дойти, а значит, родители и младший брат будут в безопасности в своем захолустье.
У Юстаса был более весомый повод для опасений: кантабрийских атташе в Оолонге не было со времен переворота. Кто знает, решится молодая королева налаживать дипломатические связи или же ей кто-то посоветует это сделать – тогда они с герцогом будут разоблачены. Однако Юэлян заверила их, что эту деталь она берет на себя.
В назначенный час пришла Пхе Кён. К ее визиту Юстас подготовился, с особенной тщательностью подобрав жилет и шейный платок. Но едва она перешагнула порог и резные тигры за ее спиной сомкнули когтистые лапы, стало ясно – сегодня перед ним не учительница олонского, а помощница императрицы. В ее руках были бумаги, но не чернила с кистями. Вряд ли она забыла их по рассеянности.
– Сегодня, герр Андерсен, мы посвятим урок классической олонской поэзии.
Он воззрился на нее с недоумением. Юстас понимал, что подразумевает она не то, что говорит, но смысл ускользал.
– Я принесла любопытные тексты, но читать их следует вслух. Герру Спегельрафу стоит присоединиться к нашему занятию. Помнится, кто-то упоминал, что его произношение оставляет желать лучшего.
Задание от императрицы. Он мог бы и догадаться. В конце концов, ему всегда давались намеки и тайные послания, но никто до Пхе Кён не преподносил их так изысканно.
– Разумеется. Нам, как атташе, следует следить за красотой речи. Думаю, он уже проснулся и готов принять нас.
Покои герцога находились дальше по коридору, и его окна должны были выходить на фонтан, больше похожий на груду камней. В чаше фонтана плавали чуть розоватые водяные лилии. Когда слуга отворил им двери – на этот раз с изображением журавлей, – герцог стоял и глядел на неспешные потоки воды.
– Герр Спегельраф?
– Попрошу дать мне другую комнату.
– Вам не откажут, – почтительно склонилась Пхе Кён. – Но что не так с этой?
– Мне противен вид, – Он наконец удостоил их взгляда. – Где оно?
Переводчица семенящей походкой проплыла к столу и разложила на нем бумаги. На каждой было по стихотворению, выведенному каллиграфическим почерком. Но только один лист оказался с заломами, будто до этого побывал в тесном конверте.
– Ваше первое задание, – улыбнулась девушка, – прочитать стихотворение, перевести его и понять мысль, вплетенную поэтом.
Фердинанд, не колеблясь, выхватил послание императрицы из веера бумаг и погрузился в чтение пятистишья.
– Вы все запомнили? – через минуту спросила Пхе Кён.
– Да.
– Тогда позвольте.
Она забрала записку из рук герцога и, подойдя к окну, щелкнула зажигалкой. Рисовая бумага мгновенно занялась, вспыхнула и истлела, оставив на подоконнике лишь пару черных лепестков, которые тут же поднял и унес прочь теплый ветер.
– Герр Андерсен еще не освоил наш язык в достаточной мере, чтобы оценить это произведение искусства. Герр Спегельраф, будьте любезны, продекламируйте его и переведите.
Герцог, как ни странно, не противился навязанным правилам и, откашлявшись, нараспев прочитал несколько олонских фраз. Юстас вновь чувствовал себя глупо и злился, потому что не привык, чтобы загадки разжевывали и клали в рот, как ребенку. Он едва удерживался, чтобы не начать притоптывать ногой.
– Перевод оставлю вам. Я не силен в поэзии.
– Хорошо. – Пхе Кён закрыла глаза. – Но он будет дословным.

Драконам чуждо созидание, но лишь один
Об этом лжет. Он самый слабый и жадный
До сладких яблок. Как не бить хвостом?
Но если жена лисицы ему нашепчет,
Поверит он и с яблоком проглотит яд.

– Здесь также употребляется частица – йон-, что делает действие яда медленным, но мне все же хотелось хоть немного попасть в размер, – с улыбкой заключила она.
Юстас тут же достал записную книжку и короткий карандаш, чтобы внести слова-ключи. Они еще висели в воздухе, облеченные в голос Пхе Кён.
В это время герцог стоял, сложив худые руки на груди, и думал. Андерсен записал несколько идей и ассоциаций. И если с «лисьей женой» было понятно, что императрица имела в виду Агнесс Спегельраф, то он совершенно потерялся, пытаясь понять образ сладких отравленных яблок. Что это – лесть? Подкуп? Или понимать все буквально?
– Приступим к толкованию, – прервала молчание Пхе Кён.
Она как ни в чем не бывало опустилась на стул и налила едва желтый чай в чашку. Отпила и забавно сморщила нос – наверняка чай остыл и горчил.
Юстас не спешил отвечать, пока его догадки не будут к месту.
– Яблоня ведь является частью ритуала восхождения на престол, верно? – холодно уточнил герр Спегельраф.
– Все так. Ее цветы украшают тронный зал императора. Но плоды значат скорее саму его власть, а не церемонию. – Девушка улыбалась, но улыбка ее была деревянной, неестественной. – А медленный яд в этих плодах…
– Смута. Смена власти.
– Да. Старинные стихи полны подобных историй.
– Дракон – один из глав Старших Семей, это очевидно, – поспешил вставить Юстас. Ему отчаянно не хотелось, чтобы его сбрасывали со счетов. – Как и жена лисицы. Это…
– Без имен. – Герцог блеснул недобрым взглядом.
– Но который из Драконов упоминается в стихотворении? – мягко направила беседу переводчица. – Думаю, в этом главный вопрос.
– Созидание. Противоположное от разрушения. Он лжет, значит, к разрушению непричастен. У него нет личной армии?
– Свои воины есть у всех, – покачала головой Пхе Кён. – Пусть и в малом количестве. Здесь слово «созидание» можно перевести на ваш язык двумя способами. Первый – буквально, как вы и сказали. А второй…
– Строительство.
– Градостроение, – выпалил Юстас, вспомнив недавнюю встречу с сановником из Пяти Драконов. Он-то и рассказывал про причудливую форму дворца и сада. Пок Чхан Ву. У него были вислые брови и тонкие длинные усы, подхваченные по бокам золотыми зажимами.
Все переглянулись, и слова стали не нужны.
Юстас знал, что каждый из них уже вывел ту же формулу, что и он: им с герцогом предстояло убедить Пок Чхан Ву в том, что королева Кантабрии желает его восхождения на престол после смерти императора.
– У меня еще один вопрос. – Герцог привычным жестом одернул манжеты. – Боюсь, ответ на него кроется где-то в непереводимых частицах и тонкостях интонаций.
– Какой же? – певуче спросила Пхе Кён.
– Насколько медлителен тот яд?
– Однозначного ответа нет. А значит, яд будет действовать до тех пор, пока Луна не решит, что все кончено.
Юстасу подумалось, что Юэлян намеренно тянет время. В чем же причина промедления?
Но Фердинанд Спегельраф не выказал ни грана нетерпения. Похоже, он окончательно принял правила чужой игры.
– Благодарю вас, белоликая, за этот увлекательный экскурс в классическую поэзию.
Он приблизился к Пхе Кён и старомодным жестом поднес ее руку к губам. Юстас сам не ожидал, как обожжет его раздражение.
Герцог же истолковал его взгляд иначе.
– Если ты не знал, кисэн в этой стране – наиобразованнейшие женщины. Многим нашим аристократкам далеко до них, несмотря на гувернанток и учителей.
Пхе Кён слегка порозовела, то ли от похвалы, то ли от церемонного поцелуя. А Юстасу подумалось, что именно ее – умной, элегантной и хитрой – не хватало их молчаливой команде заговорщиков. И теперь все должно прийти в гармонию.

#12. Бумажные войны

Стоило бы перестать читать газеты. Он не раз говорил об этом Чайке, скупавшей их пачками. Преувеличивал по привычке, но сетовал: они-де мешают людям общаться, когда те сидят, отгородившись друг от друга резко-пахучими ворохами бумаги, только и годной, чтобы потрошить на ней рыбу. Чайка на это обычно советовала отвалить, пока по шее не надавали. От типографской краски все время пачкались пальцы и лицо, когда она чесала нос или щеку.
Олле не покупал свежих выпусков. Еще не хватало тратить на них гроши! Прочитанные и уже ненужные газеты часто оставляли на скамейках и парапетах – там он их и подбирал. Анхен косилась с отвращением, будто он ел из помойки.
У Этель газеты никогда не пропадали зря. В них заворачивали картофельные очистки; их комкали и пускали на розжиг печи; ими, смоченными в воде, заклеивали щели в окнах, чтобы сквозняки не пробирались в теплое нутро Театра; невидимые заботливые руки рвали листы на квадраты и раскладывали в туалетных комнатах. Дрянная бумага была везде к месту.
Но только теперь у Олле появился настоящий повод их читать. Даже два.
Первая новость могла появиться исключительно на первой полосе. Миннезингер так часто воображал себе, как увидит фотографию герцогини Спегельраф рядом с королевой, что однажды ему приснилась сама статья. Приснилось, как он прочитал ее, не запомнив ни слова, и что чувствовал при этом – радость, облегчение, ревность, тоску. Наутро с ним осталось только последнее.
Ожидание второй новости заставляло его читать всю газету целиком, от кричащих заголовков в пол-листа и рекламы табака до некрологов и анекдотов. Все потому, что он сам не знал, что именно ищет. Это должно было быть что-то такое… Такое, что вывело бы его на убийцу шефа Роттенмайра. Он бы узнал, он бы почувствовал, как свежий кровавый след.
Но время шло, а вестей все не было, и газеты оставались лишь газетами – грудами рыхлой макулатуры со слегка размазанными буквами.
В этот раз ему попалась свернутая в трубку «Болтушка», оставленная на столике уличного кафе. День только начинался, а кто-то уже успел проглотить свежие новости вместе с кофе и маковой булочкой. «Болтушка», конечно, была невесть чем, легким чтивом для курсисток и дам полусвета. То ли дело «Хестенбург сегодня» или «Голос Комитета», но удача иногда принимает причудливые формы.
Анхен ожесточенно зевала, не пытаясь прикрыть рот. Даже слезы выступили.
– Ну и что слышно нового о корсетах? – наконец выдавила она между вдохами.
– Полемика продолжается, но пока без изменений. А модистка фрау Мюрриг советует подшивать к нему подушечки, увеличивающие зад.
– Да они издеваются!
Они свернули с широкого бульвара и вдоль канала брели в сторону рабочего района, ощетинившегося коптящими трубами. Рабочие уже находились на своих местах, а торговцы еще и не думали открывать лавочки в этом квартале – кому они нужны до обеда? Поэтому улица казалась пустынной. Заброшенной. Последние клочки тумана под ногами и смог над головой – самое подходящее место для падальщиков вроде них.
– Тебе-то что? – хмыкнул Олле, не глядя на девушку. Первые страницы газеты были сплошь расчерчены рекламой, замаскированной под статьи и подборки бредовых советов, но Олле не упускал ни детали. – Следишь за каждым писком моды?
Шпилька была слишком топорной, от такой и ребенок бы отмахнулся, но Анхен вспыхнула, как спичка.
– Болван! Это ты сцапал «Болтушку»!
– Что касается информации – я всеяден.
Он вздохнул, как страдалец, несущий тяжкое бремя. Все это – не отрывая глаза от прыгающих строчек и иллюстраций «утонченного силуэта сезона». Наконец среди бесчисленных рекомендаций по отбеливанию кожи и привлечению покровителей наметился просвет в виде светской хроники. Едва пробежав по ней взглядом, Миннезингер остановился посреди дороги, как автомат с истекшим заводом.
Мимо, покачиваясь и выпуская клубы едкого черного дыма, прозвенел трамвай. Анхен заметила, что подопечный не шагает рядом, и поплелась назад, скрипя зубами.
– Ну что там еще? Революционный способ пользоваться щипцами для завивки, не оставшись лысой?
Он бережно свернул газету и спрятал во внутренний карман куртки. Похоже, самое важное на сегодня он узнал, а остальное можно просмотреть позднее.
– Золотце, ты сегодня просто блещешь остроумием, – Олле всплеснул освободившимися руками и слегка поклонился. Нутро его клокотало, будто змеиное гнездо. – Шутишь, как из решета сыплешь. Но ты не думай, я не осуждаю. Всяк должен радоваться, когда наш монарх наконец очнулся… Виват, Антуан Первый! Виват!

***

Невидимая поддержка воспринимается как нечто само собой разумеющееся. И речь идет даже не о родных, что оберегают болезненный сон и разжигают огонь зимней ночью. Дело Крысиного Короля, сама основа власти над городом, зиждилась на молчаливом покровительстве его брата. Насколько Олле удалось разузнать, отношения между сиблингами были прохладными. Они не встречались за семейными ужинами и не обменивались новостями за партийкой в штосс, но Теодору Роттенмайру отчего-то многое сходило с рук. Ему и его маленькому уродливому королевству под холмом.
С пришествием к власти нового шефа полиции – красавчика с чахоточным румянцем – сразу стало ясно, что прошлое осталось в прошлом и Крысам придется приспосабливаться. Тот факт, что шеф Спегельраф приходился старшим братом Луизе и младшим – королю, забавлял Олле донельзя. Город будто смыкался вокруг него живым карнавальным кольцом, где нет места одиночеству и бездействию.
Обжевав тему убийства Вильгельма Роттенмайра во всех леденящих душу подробностях, некоторые из которых были чистой выдумкой, труженики печатной машинки набросились на Сыскное ведомство в целом. На страницы газет полилась грязь, копившаяся долгие годы. Было там и попустительство во время смутных лет, и рост преступности по всей стране, и баснословные взятки. Но, вместо того чтобы заткнуть рот журналистам и решить проблемы тихо, молодой герр Спегельраф дал «Хестенбургу сегодня» большое интервью. И взялся вычищать конюшни голыми руками – полетели головы, усилилось патрулирование районов с плохой репутацией, начались громкие аресты. Тогда-то Олле и сообразил, что молодой шеф – та еще дубина и вряд ли задержится на посту надолго.
Но, как ни крути и как бы опасен ни был промысел, Крыс отправляли собирать «фиалки» по всему Хестенбургу. Тот, кто сказал, что деньги не пахнут, был завзятым лжецом: от бледно-лиловых гульденов несло потными ладонями и страхом. Костяшки на кулаках Олле несколько раз спустили кровавую корку и задубели, тугие свертки купюр каждый вечер отправлялись в казну, а долг все не уменьшался. Уменьшалась только надежда когда-нибудь вырваться из этой процессии в никуда.
В день, когда стало известно о «воскресении» короля, все шло не по плану. Лавка гончара с его расписными пивными пинтами оказалась заколочена, а мясник – тот еще тюфяк с голоском кастрата – наставил на них с Анхен ружье и пригрозил позвать постового. В таких случаях к бунтарям отправляли громил повнушительнее, но в глубине души Олле радовался за тех, кому хватило смелости противостоять. Отчаянно и глупо.
Все его существо требовало подходящей песни. Миннезингер шел, упруго отталкиваясь от брусчатки и насвистывая мотив, на который должны были лечь слова, примерно такие:

Жили-были в столице два короля, 
Тра-ла-ла, тра-ла-ла, тру-ля-ля; 
Один – душегуб и ворюга – другой, 
Один – на горе, а другой – под горой, 
Лучше б город объехать дугой! 

Анхен не разделяла его воодушевления. Угловатые брови хмурились, и она шевелила губами, что-то подсчитывая в уме. Наверняка деньги.
– Ягненок, не томи. По глазам вижу, что ты пришла к неутешительным выводам.
– Если бы у тебя были мозги, ты бы тоже к ним пришел! – немедленно взвилась девушка. – Целый день промотались впустую. Что мы скажем, когда притащимся в Угол с пустыми руками? Хоть бы грош от обычной суммы!
– Если тебя устроит грошик, я могу пощипать публику. Только не здесь. Помнишь тот милый бульварчик с кучей кафе? Ставлю последний глаз, что в карманах тамошних гуляк завалялась парочка.
На этот раз она даже не съязвила.
– Не твоя территория. Да и дело не в том, что устроит меня…
– О, дай угадаю! – Олле обогнал ее и теперь пятился задом. – Нас ждет страшная кара, и Риппс скрутит нас в бараний рог!
Она вздрогнула, явно представляя Риппса с его ручищами-окороками и маленькими безжалостными глазками – лучший и в то же время худший из громил Теодора.
– В целом угадал. Лягушка вчера всю ночь зубами плевался.
– Вот ведь… – Он почесал затылок, натертый повязкой. – Тогда предлагаю сбежать!
Анхен молча уставилась на него. В ее взгляде читалось многое, что знали они оба. Что ей ужасно, до глухой боли между ребер хочется бежать не оглядываясь. И вечное крысиное клеймо, и то, что далеко им не уйти. И что, когда их найдут, все будет гораздо хуже.
– Скажи, что пошутил, ты, кусок конского навоза, – прошипела она.
Олле снисходительно закатил глаз. Можно было и не пытаться.
– Конечно, пошутил, золотце. А теперь, когда мы от души посмеялись, нужно придумать, как спасать сегодняшний день.
– Чего ты ждешь от меня? Если б я знала, что делать, не стояла бы на месте!
У него не было желания дальше распалять ее раздражение. Чужие истерики – что может быть утомительнее? К тому же репертуар Анхен был весьма скудным и успел набить оскомину. Женщина должна быть или красива, или умна – или хотя бы изобретательна на ругань, иначе с ней невыносимо скучно.
– А что, если я скажу, где добыть «фиалок»?
Анхен глянула исподлобья, но возмущаться не стала. Лишь уточнила:
– Сколько?
– Целый букет, золотце… у тебя с собой «простофиля»?
«Простофилями» называли однозарядные пистолеты, которые носили при себе крысиные надсмотрщики, Псы. Их было достаточно, чтобы припугнуть наивного плательщика или прострелить ногу кому-то вроде Олле, если он попытается сбежать. В остальном приходилось полагаться на нож и кулак.
– Ну, – скорее утвердительно промычала она.
– Тогда надо спешить. Деловые букашки скоро начнут расползаться по норам!

***

Идея, в сущности, была простой. Еще с утра он заметил, что над дверью заброшенного ранее одноэтажного здания появилась свежая вывеска: «Йен и сыновья», но окна все еще были забраны щитами из фанеры. Обычно так называют торговые компании, тем более что никаких признаков ремесла, которым промышлял Йен с отпрысками, не наблюдалось. Напрашивался вывод: контора только открылась и никто еще не успел стрясти с нее ни гульдена. На последнее Олле очень надеялся. Как и на то, что сыновей окажется не слишком много.
Через щели за оконными щитами на первом этаже брезжил скудный свет. Олле потер руки.
– Говорить буду я!
– Не дождешься, – отрезала девушка. – Только все испортишь!
– Как несправедливо! Откуда в юном сердце столько жестокости?
– Заткнись, – буркнула Анхен, перемещая «простофилю» из голенища за пояс, чтобы его легко было выхватить. – Просто заткнись.
– Протестую, я буду комментировать ситуацию от и до.
В ажиотаже, помноженном на риск быть покалеченным, нашлось место странному злорадству. Анхен же, напротив, была сосредоточена как никогда. Одно дело – ходить по «теплым» точкам, чьи владельцы уже знают правила игры. И совсем другое – объяснять их «свежаку».
На стук открыл мужчина средних лет. Высокие залысины делали его лицо длинным, а приклеенная улыбка придавала сходство с деревянным Панчем.
– Вы Йен или сын? – брякнула Анхен, и Миннезингер едва не ударил себя по лбу. И кто тут все портит?
Мужчина окинул их хищным, ничего не упускающим взглядом.
– Ну наконец-то вы пришли! Я уж думал порасспрашивать нищих, к кому идти на поклон. А вот они вы, – мужчина осклабился еще сильнее, обнажая крупные желтые зубы. – Я Йен. Йен Гаус, если угодно. И у меня нет сыновей, но это солидно звучит. И проходите скорее. Наверняка вы спешите…
Незнакомец буквально вцепился в плечо Анхен и втащил ее в здание. Миннезингер шагнул было следом, но перед тем, как улица полностью скрылась из поля его зрения, за углом мелькнули знакомые грязно-русые вихры и серое кепи.
«Показалось», – успокоил себя Олле.
Йен Гаус не был склонен к расшаркиваниям. Он быстро проводил их в кабинет, где из нижнего ящика секретера вынул толстый бумажный конверт.
– По четыре тысячи. Мелкими купюрами, еженедельно. – Он постучал длинным ногтем по лбу. – Я знаю правила.
Анхен закусила губу, отчего стала похожа на деревенскую дурочку, и отогнула край конверта. На лице ее читался вопрос: «Вот так просто?»
– С чего ты взял такую сумму? Тебе ее кто-то назвал?
– Разумеется, нет. Я предположил…
– Тогда какого тролля так мало? – рявкнула Анхен. Мужчина пожал плечами, не впечатлившись.
– Сумму определяем мы. – Олле между делом осматривал комнату, где, кроме секретера, находились высокий железный шкаф, стол со счетной и печатной машинками, пустой гроссбух, четыре кофейных чашки, от которых разило портвейном, полная пепельница и заводские пачки не самой лучшей бумаги. Контора как контора. – Чем промышляешь?
– Товары из Иберии. На носу крупная поставка. Ткани, свинина, дешевое вино… и кхат. Если Крысиный Король заинтересован, то часть доли могу отдавать товаром. А в планах – наладить связи с Оолонгом. То есть я хочу сказать, хлопок и кхат – это хорошо, но шелк и опиум… – Он быстро поцеловал кончики пальцев. – Моя доля только вырастет, и все будут довольны.
Крысы незаметно переглянулись. Если этот гусь останется за ними, то о деньгах можно будет не волноваться. Но торговец кхатом и опиумом – слишком лакомый кусок, за него любой готов будет прирезать.
– Много треплешься. – Олле продолжал переворачивать кабинет под спокойным взглядом его хозяина. Анхен считала деньги, шевеля губами. – С длинного языка и спрос большой.
Гаус растянул пасть еще шире.
– О, я в курсе, как в этом городе наказывают за… нелояльность. Весьма показательно. Из-за близости верфи я подумал, что это предупреждение всем нам. Поэтому сегодня распустил своих счетоводов и ждал.
Где-то в промежутке между фанерным щитом и рассохшейся рамой окна Олле снова почудилось какое-то движение. И будто бы хруст щебеня под легкими шагами.
– Что там с верфью? Хестенбург большой, Крыс в нем много, сам понимаешь…
– Ну как же! Большой делец: казино, девочки. Его нашли в лодке на пристани, в одном исподнем. Из груди торчит огромный кусок стекла. – Гаус показал размахом рук неправдоподобные размеры. – Я так понял, что он не заплатил…
Мужчина резко сощурился, будто заподозрил что-то.
– А как я могу быть уверен, что вы от Крысиного Короля?
– Не дури, – Анхен успела вынуть «простофилю» и расслабленным движением наставить на Йена. – Ты знаешь, кто мы такие, а мы знаем, что ты такое. Четыре тысячи, пока не пойдет кхат. Десять тысяч, пока не раздобудешь опиум.
Мужчина громко выдохнул и поднял ладони.
– Осторожность прежде всего… Вы же понимаете, я не могу платить абы кому! Мне нужны гарантии, иначе я не смогу делать дела.
– Гарантирую, что ты проживешь до утра, – ухмыльнулась она, пряча конверт. – А потом еще недельку. И еще. Все будет просто чудесно, пока мы понимаем друг друга.
Олле хотел было расспросить еще немного об убийстве на пристани, но девушка уже тащила его к выходу. Ее идея была ясна – бери деньги и уноси ноги.
Дверь за спиной захлопнулась, и сумерки обхватили их со всех сторон. После освещенного кабинета они казались ослепительными. Сырость от каналов смешалась с копотью из заводских труб и угольной гарью и опустилась к земле, спрутом расползаясь по улицам рабочего квартала. «Хаос выходит из тумана» – так, кажется, говорили жители столицы.
Анхен заправила короткие пряди за уши, хлопнула себя по карманам и тихо присвистнула.
– Похоже, мы тоже доживем до утра.
Миннезингер не почувствовал облегчения. Только тягостное предчувствие, что с появлением Гауса проблем станет только больше.
– Нам лучше спешить, – только и пробормотал он.
Не успели они зайти за угол, как что-то налетело, вцепилось птичьей хваткой в воротник Олле и припечатало его к стене.
– Верни деньги! – ломким голосом взвизгнул некто. – Они мои!
Вновь щелкнул взведенный курок.
– Спокойно, ягненок. Я сам, – обреченно вздохнул Миннезингер, извернулся и ударил нападавшего под дых.
Удар вышел слабым, не хватило пространства для замаха, но много ли нужно, чтобы заставить глупого щенка согнуться пополам. Олле сгреб парня за шкирку и бросил на колени, придерживая сзади за шею, чтобы тот смотрел в землю.
– Мелкий ты неблагодарный кусок дерьма. Твоих цыплячьих мозгов хватило, чтобы бросить троих стариков одних, но не хватило, чтобы не показываться после этого мне на глаза… – Он снова трепанул незадачливого грабителя за ворот и отвесил подзатыльник. – Но, вижу, жизнь тебя с лихвою наказала, и мне казнить тебя обязанности нет.
– Олле?!
– Пер?! – издевательски вторил ему Миннезингер.
– Какого кракена здесь происходит? – не выдержала Анхен. – Если ты с ним закончил, то пошевеливайся. Нас ждут.
– Подождут. Мне тут любопытно прояснить пару вопросов.
– Я думал, ты в Иберии! – Освобожденный от хватки, Пер Петит вскочил на ноги и отряхнул вытянутые колени брюк. – И что стало с глазом?..
– Сагу о моих злоключениях услышишь позже. Сейчас гораздо важнее причина, по которой ты с голыми руками вышел один против двоих людей Крысиного Короля, требуя какие-то деньги. Ты совсем спятил или тебя давно не били? Куда ты дел свою долю? Тех денег хватило бы тебе на годы!
– Моя доля? – глухо переспросил Петит. – Вот моя доля, – указал он на здание конторы. – Моя доля у вас в карманах. А еще она едет из Иберии мешками кхата, которые сироты будут продавать по углам.
Олле выругался на родном языке.
– Хочешь сказать, контора твоя? А с кем мы сейчас говорили? – на лице Анхен появилась тень любопытства.
– Пер. Быстро и по порядку. Времени мало, а я хочу понять, как это произошло.
– Они отпустили меня сами, – шмыгнул носом парень. – Вольфганг, Этель и Кларисса. Я объяснил, и они поняли, что малькам без меня будет худо.
Олле сложил руки на груди и кивнул. Он не мог осуждать Петита за чувство ответственности за городских побродяжек.
– Поди, и денег тебе отсыпали… Как добрые родственники.
– Отсыпали! – Петит злобно, как волчонок сверкнул глазами из-под козырька кепи. – Здание пускали с молотка за гроши. Я хотел купить его и сделать там приют. Ничего особенного, просто кров и похлебка. Башмаки иногда.
– И?
– Оказалось, без документов я ничего этого не могу. Ну и это… познакомился с человеком, который обещал сделать мне паспорт, ага. Он и сделал, падаль. Только с неправильной датой рождения, там мне до шестнадцати была еще пара месяцев. Притворился, рыбий потрох, что случайно так вышло, и предложил пока…
– …купить приглянувшуюся хибарку вместо тебя. А потом, наверное, сделать дарственную. Какой благородный господин! А ты и уши развесил. – Олле подавил желание оттаскать бывшего подопечного за означенные уши, а заодно и нос выкрутить, чтобы распух.
– Вообще-то я ему заплатил.
– Ах он заплатил!
– Значит, Гаус – по закону хозяин конторы, – подвела черту Анхен, которую не тяготили ни воспоминания, ни лишние эмоции. – Комар носа не подточит, деньги он заплатил – раз. Внес долю Королю – это два. Закупился дурманом для продажи – три. Шагай, парень, мы тебе не помощники. Ты свое счастье прощелкал.
– Он их заставит торговать… – Губы Петита предательски задрожали. Он весь ссутулился, съежился, сбитые кулаки стиснули край короткой куртки, залатанной на локтях – он даже не приоделся, получив долю куша. – Он наобещал им все то же, что и я… Кто помладше – совсем глупые, они поверили. А кто постарше, думают, что озолотятся. Им теперь плевать на меня.
– Это низко. – Девушка отвернулась. – Но тут ничего не поделаешь.
Пер бросил вороватый взгляд на ее пистолет и облизал сухие разбитые губы.
– Даже не думай, слышишь? – пропел Олле ему в ухо. – Двадцать лет каторги. Если повезет, выйдешь ушибленным, как Нильс. Если не повезет – вообще не выйдешь.
Мальчишка разинул было рот, чтобы возразить, но тут же со скрипом сжал зубы, запирая слова внутри, и с горьким вздохом прислонился к крошащейся кирпичной стене.
– Может, хватит уже с ним возиться? – Анхен выразительно указала взглядом на загорающиеся фонари.
Сквозь анфиладу сырых мрачных арок, пронизывающих улицы, как трахеи, слышались чеканные шаги вечернего патруля. Кто-то со смачными ругательствами пнул кота, и тот обиженно завопил, а следом раздался звонкий детский плач. Город на глазах менял личину, выворачивая наизнанку рабочую робу. Одни расползались по убежищам, другие же выкарабкивались из них.
Промысел сборщиков был самым опасным из всех, подвластных Теодору, – эти Крысы шныряли не под луной, но солнцем, каждый раз рискуя попасться властям. Днем деньги отдавали самые сговорчивые, а к тем, кто упирался, приходили по ночам, вытаскивая из теплых и не очень постелей.
Кроме всего прочего, дневной образ жизни мешал Олле и таким, как он, завязать необходимые для расследования знакомства. Пера не связывали подобные условности, а потому он мог оказаться полезен.
– Вот как мы поступим. – Миннезингер жестом велел Анхен подождать. – Мы будем брать у твоего Гауса деньги, пока он будет их исправно отслюнявливать. Молчать! – оборвал он парня, когда тот попытался возразить. – Иначе мне не поздоровится. Когда мой долг будет закрыт – мы его прижмем, обещаю. Но мне нужна помощь. Чуешь?
– Что ты несешь? – Анхен вгрызлась в заусенец на большом пальце. – Чем нам поможет этот малец?..
Петит и вовсе оторопел. Все складывалось отнюдь не так, как он ожидал.
– Н-не чую…
– Нет в вас ни фантазии, ни огонька, друзья мои! – Олле заложил руки за спину и зашагал из стороны в сторону.
А город все набухал и наполнялся вечерними звуками. Они прорывались, как сок из тонкокожих перезрелых ягод, разливались из окон визгом и бранью, громким шепотом и песнями.
– Ты слышал об убийстве на верфи? А о других громких и грязных делишках? – напрямик спросил Миннезингер. Петит яростно помотал головой. – Мне нужен осведомитель. Хороший. Лучше великолепный. Тот, кто знает обо всем, что творится в этом городе. Но сойдут и несколько посредственных. Вроде твоей мелюзги.
Мальчишка потупился. Снял кепи и выудил из него невозможно мятую сигарету, уже единожды кем-то зажженную и погашенную. Покрутил в грязных руках и спрятал обратно – огня ему никто не предложил, а своего у него не оказалось.
– С ними ничего не выйдет. Меня же прогнали, – фыркнул он. – Но я знаю, кто вам пригодится.

***

– Фрекен Стерн. – Олле одной рукой приподнял котелок, другой же поднес к губам изящные, но запачканные чернилами пальцы девушки. На среднем был маленький бугорок от постоянного письма. – Неописуемо рад знакомству.
Они условились встретиться в парке, у монумента Хегни Завоевателя. Журналистка, рекомендованная Петитом, прибыла вовремя, а потому успела пропечься на неожиданно жарком солнце, пока они с Анхен добрались до места.
– Взаимно, герр Миннезингер, – натянуто улыбнулась она, глядя ему через плечо, туда, где, враждебно сложив руки на груди, стояла Анхен – а ваша спутница?..
– Зовите ее Ягненком…
– Эй!
– Во всяком случае, она будет скромной и кроткой, как ягненок. Обещаю.
Фрекен Стерн недоверчиво вскинула аккуратные брови и чему-то усмехнулась.
На вид ей было немногим больше двадцати, и она принадлежала к той девичьей породе, что выбивалась на свет через курсы, конторы и комитетскую возню, которая, по слухам, щедро вознаграждалась. На ней было платье по последней моде – уж он-то знал из «Болтушки» – и довольно броская маленькая шляпка с вороньим пером, но не хватало перчаток, а приталенный жакет с дутыми рукавами был велик. У такой в кармане не найдется и завалящего гульдена, а над сережками посмеется любой оценщик. Такие девушки отсылают все излишки родителям в провинцию, а то, что должно идти на еду, тратят у модисток, чтобы пускали в приличные места. Бедняжка.
– Мой товарищ – Пер Петит – очень лестно отзывался о ваших качествах. Он говорил, что вы из тех, кто наверняка изыскивает истину там, где ее, казалось бы, и нет.
– О, Пер, – горестно вздохнула девушка. – Бедный мальчик. Надеюсь, что смогу ему помочь уличить этого подонка Гауса.
– Это дело второстепенной важности.
– Но бездомные дети!..
– …не сделают вам блестящей журналистской карьеры, поверьте.
Олле проводил взглядом тучную бонну с многочисленным выводком мелюзги в матросках. В ее мощных руках была корзинка для пикника.
Девушка набрала побольше воздуха для гневной отповеди, но вдруг передумала:
– Я не стану с вами спорить, пока не выслушаю.
– Разумное решение! Я, в свою очередь, не стану ничего рассказывать, пока мы не перекусим.
Лоток с синим тентом нашелся быстро, и улыбчивый бородач ловко наполнил бумажные конусы излюбленным лакомством жителей столицы – жареной рыбой с коричневым уксусом. Олле галантно проводил девушек к скамейке под сенью платана и сам уселся посередине. Пока те уминали уличную еду – фрекен Стерн деликатно облизывала пальцы, а Анхен демонстративно вытирала их о штаны, – он изложил суть дела. Анхен, правда, все время мешала повествованию: стоило Миннезингеру заговорить стихами, как она наступала ему на ногу.
– Один вопрос, – наконец заговорила новая знакомая. – С чего вы взяли, что убийство шефа Роттенмайра связано с тем, на верфи?
– А у вас что, не бывает предчувствий? – Олле развел руками. – Сполохов озарения? Нет?
Девушка смяла промасленный кулек и положила рядом с собой на скамейку.
– Мы называем это чутьем. Но мне кажется, что вы недоговариваете.
Миннезингер улыбнулся ее проницательности.
– Я был там в ночь после убийства. Я слышал очевидцев и препаратора. Было в том деле что-то такое… театральное, показушное. Убийца хотел, чтобы все выглядело так, а не иначе. Словно капризная девица.
– А еще он стер руны, – буркнула Анхен в сторону.
Олле схватился обеими руками за левый лацкан пиджака:
– Ягненок, я уж думал, ты онемела! Какое счастье! Молви еще хоть словечко!
– Постойте! – Фрекен Стерн вскочила на ноги. – Вы сказали – руны?! Они были там?..
– И он их стер.
– Господа! – Журналистка заломила пальцы, залихватски щелкнув суставами. – Это в корне меняет дело.
Ее карие глаза вспыхнули азартом, уголки губ приподнялись, и она стала почти красавицей.
– Что ж, пришла пора и мне открыть карты. Я считаю, что мы имеем дело с убийцей не двух, а трех человек. Очень значимых личностей. – Она заметалась вдоль скамейки, будто на привязи. Стальные набойки каблучков громко цокали о камень. – Сначала глава Зодчих под памятником Мейера, затем Роттенмайр, а теперь и это! Надписи были везде. О, если бы вы не стерли эти проклятущие руны возле шефа, все давно бы уже догадались… Какой материал!
Олле и Анхен переглянулись: журналистка действительно знала куда больше их.
– Так вы беретесь, фрекен Стерн?
Она схватила его за руку и пару раз энергично тряхнула.
– Конечно! Кто откажется от такой истории! И… – Она вновь покосилась на Анхен с откровенной неприязнью. – И зовите меня Хелена.

***

Первым в списке неведомого убийцы оказался глава Дома Зодчих Фридрих Кеппель. По крайней мере, по убеждению Хелены, именно с него началась череда странных смертей в Хестенбурге. Его тело обнаружили на складе, придавленным трехметровым памятником Жоакину Мейеру. Особенно ироничным казался тот факт, что монумент был готов к установке за неделю до этого, но событие отложили в связи с гибелью президента. А уж после трагического инцидента – отменили вовсе.
– Он так и лежит там, – поведала Хелена. – Оттащили к стене и прикрыли брезентом.
Президенты умирают, памятники падают, черепа лопаются, если на них обрушить что-то тяжелое. Все это события вполне обыденные, а потому не вызвали бурной реакции в прессе. Вышел некролог в «Хестенбурге сегодня» и бредовый очерк о неприкаянной душе, вселившейся в бронзовое тело Мейера, – в какой-то мелкой газетенке, кормящейся сплетнями. Полиция быстро закрыла дело, признав очередным несчастным случаем. Тысячи их.
– Если бы не одно но…
Вторая их встреча, к которой девушка собрала и упорядочила всю имевшуюся информацию, прошла уже в кафе – после пары солнечных дней зарядили дожди. Вода вколачивала сажу в камни и уносила угольный прах в море. Дышать стало легче. Кафе было очень шумным и грязным, что оказалось как нельзя кстати. В такой суматохе, бесконечном гвалте со всех сторон и табачном дыму, на который можно было топор вешать, никто не стал бы прислушиваться к их беседе.
Сделав интригующее заявление, Хелена запихнула в рот большой кусок яблочного штруделя.
– Кровищи там было просто море! – С восторгом продолжила она, прожевав. – А вот рядом с лужей была замечена пара странных черточек. Ну, как замечена… Сначала кто-то углядел, а потом затоптали. Так вот, я думаю, то были руны. Только убийца не рассчитал, что их тоже потом зальет. Зато во второй раз он стал гораздо осмотрительнее, тщательнее приготовился и осуществил задуманное. Крови почти не было – в момент отсечения руки Вильгельм был уже несколько часов как мертв. Руны были выписаны чуть поодаль, но на видном месте. Убийца учел почти все.
– Кроме того, что я уничтожу столь дорогую его сердцу деталь.
– В яблочко, – пожала плечами журналистка.
Присутствие Анхен за столом она упорно игнорировала. Впрочем, это было взаимно.
По мнению Хелены, третье убийство произошло именно потому, что послание первых двух так и не дошло до горожан.
– Он что-то писал кровью этих больших шишек, а его все никак не могли прочесть. Проклятие какое-то. И в последний раз он учел все. Никаких осечек. Бах – и все газеты рвут и мечут!
– Еще бы. – Олле потер небритый подбородок. – С каждым разом действо становилось все более и более изощренным.
Из достоверного источника – Хелена завела чрезвычайно полезное знакомство с поломойкой из городского морга – стало известно, что, кроме большого куска стекла, на теле убитого обнаружили еще одну противоестественную деталь: комок тончайших веточек омелы под языком.
– Вот такой. – Журналистка изобразила большим и указательным пальцами кругляш. – А вот с рунами случилась засада. Их быстро засекретили, никаких фото ни в одной газете. Говорят, что-то вроде Болранд или Вендель… Имя, в общем.
– А как звали убитого?
– Вольфганг Ферстейн. Но это было точно не про него.
Они углубились в теории. Их было так много, что стол в кафе в считаные часы покрылся слоем бумаг. А Хелена все строчила и строчила мелким убористым почерком. Карта города, на которой они отметили места преступлений, не дала никаких подсказок. Наконец они обратились к личностям убитых. Да, те были значимыми людьми в Хестенбурге и во всей Кантабрии, но должно было быть нечто, связывавшее всех троих.
Глава Дома Зодчих был известен как человек мирный и деятельный. Именно он возглавил проект по восстановлению ратуши после взрыва. Но никаких грехов – тайных или явных, – которыми он мог бы заслужить чью-то ненависть, за ним не числилось.
Шеф Роттенмайр был в этом плане фигурой куда более темной. Он пользовался большим уважением, но вместе с тем многие годы покрывал деятельность своего брата Теодора. Но подлецов не сеют и не пашут – сами родятся, и нет им числа. Почему же выбор убийцы пал именно на него?
Третий мертвец, отмеченный рунами, и вовсе оказался загадочным и крайне скрытным владельцем сети борделей. К тому же аристократом.
– Прямой конкурент Милошевича и Краузе. Идиоты из «Последних известий» уже напечатали статью о том, что это их рук дело.
– Быть того не может! Обоих сейчас нет в стране.
– А ты поди докажи, – ухмыльнулась Хелена. – Всего пятнадцать грошей за выпуск, а тираж приличный.
В тот день, один из многих, они так ни к чему и не пришли. Хвала богам, у них было время для этих изысканий благодаря деньгам Гауса. Жизнь казалась почти сносной. Расследование затянуло их, как затягивает в свои путы пьянство.
Так продолжалось без особых подвижек, пока не грянул четвертый случай.
Утром, направляясь к полюбившемуся кафе, Олле и Анхен натолкнулись на огромную толпу. Они скопищем навозных мух облепили мост, перекинутый через канал, и гудели на сотню разных голосов.
– Женщину убили… Ужас-то какой!.. Убили, прирезали…
Для города, в котором каждый день нет-нет да и находили труп в какой-нибудь подворотне, реакция была более чем бурной. Олле попытался прорваться сквозь гущу людей, но потерпел крах. Не помогли даже слезные заверения, что жертвой была его родная и обожаемая тетушка Брюнхильда.
Хелена тогда так и не пришла на встречу.
На следующий день она явилась в кафе, без слов швырнув на столик экземпляр «Вестника Кантабрии». Лицо у нее при этом было красным, но не так, как если бы она плакала. Это было лицо бойца, которому отчаянно не хватает оружия.
– Я знаю человека, – вкрадчиво начал Олле, – который торгует арбалетами. С ними никогда не попадешься легавым. Он утверждает, что мир через прицел этой штуковины выглядит невыносимо прекрасным…
– Охотно верю. – Хелена закрыла пылающее лицо ладонями и обрушилась на ни в чем не повинный тонконогий стул. – Он украл мою статью! Украл! «Стекольщик»! Что может быть глупее?!
Спустя полчаса и чашечку чудовищно дорогого горячего шоколада фрекен Стерн собралась с силами и рассказала о произошедшем. Даже Анхен не осталась равнодушной, хотя ее кривую улыбочку сложно было назвать сострадательной.
Женщину действительно убили. Ее повесили на каменной балюстраде и вскрыли горло, а кровь залила рубаху из грубого льна до самых ног.
– Когда ее снимали с веревки, то чуть не выронили обратно в воду. Фрау Госсенс была очень грузной. И высокой. Почти великанша, – задумчиво вещала журналистка. – А на лбу руны. Вырезали ножом.
– А что за «Стекольщик»? – соизволила открыть рот напарница Олле.
Во всей этой истории с жестоким умерщвлением фрау Госсенс самым любопытным оказались даже не руны, а орудие убийства.
– Кусочек стекла застрял в ране. А этот… Хлыщ, мерзавец!
– У тебя свистнули черновики? – сочувственно протянул Миннезингер.
Хелена скрылась за платочком с монограммой, а Крысы переглянулись. Анхен развернула злополучную газету и просмотрела статью с интригующим разлапистым заголовком: «Стекольщик выходит на охоту».
– Тут ни слова про руны. И про главу зодчих. И вообще, подбери сопли, рохля. Подумаешь, о тебя вытерли ноги.
– О, я надеюсь, для тебя это чувство не ново!
Олле всплеснул руками:
– Да что с вами, дамы! Что вы умудрились не поделить?
Но они тут же умолкли, будто соблюдая таинственный пакт о неразглашении. Только глазами сверкали друг на друга, как две кошки из тени.
– Душечка, ты мне вот что скажи. Первое – что было написано на лбу убитой? Второе – какого цвета был тот осколок стекла, что нашли препараторы? Насколько я помню, Ферстейна закололи зеленым.
– Синий. Морриган… Нелепица какая… Хотя постой! Ты гений!
Первым был убит глава Дома Зодчих. В последние свои дни он занимался восстановлением ратуши, которое так и встало после его смерти. Причиной смерти была оборвавшаяся веревка, что удерживала монумент вертикально. Ее вполне могли перепилить ножом. Или же осколком стекла. И руны его могли гласить: «Фрейр». То было имя аса, погибшего в схватке с великаном.
Вторым от руки убийцы пал шеф Роттенмайр, а его рука была отрезана каким-то чрезвычайно острым инструментом. Например, алмазным напильником, которым разрезают и стекло. Олле стер две руны, не догадываясь о третьей. Надпись гласила: «Тор». Бог грома, чью руку откусил волк Фенрир – чудовище Рагнарека.
Третьим был Фридрих Ферстейн. Его нашли в ладье, борт которой украшала кровавая надпись: «Бальдр». Иначе и быть не могло – бога весны погубила стрела, сделанная из веточки омелы. Омела, найденная во рту убитого, – символ. А зеленое стекло размером с каравай – это дань прихоти.
Четвертая жертва, фрау Госсенс, должна была изображать Морриган-великаншу, которая полоскала кровавые рубахи в реке, предвещая войну.
– Да он просто обожает Старшую Эдду. Помнится, я читал эти сказки в Александрии, – Олле мечтательно потянулся и хлебнул ягодного сбитня. – Красивая была книга, с картинками. Мне особенно нравились истории про Локи.
Анхен хмыкнула и снова углубилась в изучение собственных обкусанных ногтей, будто не было зрелища милее. Хелена, наоборот, воспрянула духом. И вымазала щеку чернилами.
– Пусть мы не поняли, кто это, но я напишу новую статью. Я дам ему имя. Он будет мой и только мой! Я докажу этим…
– И каким же именем ты собралась назвать нашего  фанатика?
– Фенрир, – влюбленно прошептала журналистка, быстро собрала свои бумаги и вышла в дождь.

***

«РАГНАРЕК НА УЛИЦАХ СТОЛИЦЫ».
Статья вышла на славу. В ней было поровну леденящей кровь мистики и фактов. Хелена Стерн пропала из виду. Анхен вовсю плевалась ядом и утверждала, что бумагомарака почивает на лаврах, которых не заслужила.
Олле же был уверен, что это временно. Убийцу не нашли, и его мотивы до сих пор оставались покрыты мраком. Не проглядывалась и связь между его жертвами. Олле знал, что скоро Хелене снова понадобится их компания. Он верил, что с ее помощью ему удастся освободиться от Крысиного ярма и отправиться наконец в Иберию вслед за труппой. Вслед за его Луизой.
И он решил ждать, пока Хелена не натешится славой и вниманием.
А после все рухнуло. По обвинению в серии убийств был арестован Ганс Венге, бывший помощник Антуана Спегельрафа, ассистировавший ему в ратуше. Газеты сообщали, что Венге был фанатиком и какое-то время содержал притон, где торговал «Поцелуем Короля». Спустя несколько дней он оставил записку с признанием и покончил с собой в камере городской тюрьмы имени Благой Хильды.
Двери возможностей захлопнулись, оставив Олле замерзать на пороге.

#13. Барон Мечей

– Погадай мне. – Пальцы скользнули вдоль позвоночника, оставив пылающий след.
– Болван.
– Знаю, ты умеешь. Но не признаешься.
– Я игрок, а не гадалка. – Девушка перебросила копну темных локонов через плечо, чтобы не мешались. – Про троих детей, несметные богатства и казенный дом тебе в любой деревне расскажут.
– На все согласен, кроме казенного дома, – хохотнул Борислав.
– Ну еще бы!
Чайка фыркнула, подтянула к себе еще одну подушку, чтобы устроиться повыше. Карты расползались по атласу простыни, никак не желая лежать ровно. Это раздражало. Впрочем, ее многое раздражало в последнее время. Взять, к примеру, этот дом, уродливо большой и роскошный. Патио с фонтаном. Эти пустые комнаты, этих слуг. Хотя, живи они в хибаре или тесных меблированных комнатах, она все равно была бы недовольна, только мишенями стали бы другие вещи.
Она снова перетасовала колоду так, чтобы сверху оказался туз листьев. Еще раз. Туз желудей, туз бубнов, туз сердец. В этой стране чужим было все, даже названия мастей. Мечи, Булавы, Монеты и Чаши – поубивать друг друга, получить за это барыш и напиться. В этом вся Иберия.
«Я хочу вернуться», – хотелось сказать Жизель, но она промолчала.
Сколько ни мотайся с места на место, проблем это не решит, только помножит, как проигрыш за столом с шулерами. Сколько она себя помнила, ей всегда хотелось уехать и снова вернуться. Из Ренье в Хестенбург, из Хестенбурга в Иберию, из Сан-Мора в Кампо дель Оро, в Фиеру, из Фиеры и обратно. Неужели она так никогда и не обретет покоя?
Борислав, лежа на животе, молча наблюдал за ее руками и мелькающими в них картами. А Чайка исподволь косилась на него. Нет, ей не хотелось уйти от него. Ни семь месяцев назад, когда она только поступила к Дону на службу, ни теперь. Особенно теперь.
Он был умен, но не кичился этим. С ним интересно было разговаривать.
Он был красив той особой мужественной красотой, которая ценна во все времена. Во всей его фигуре, от мощных плеч, каких не бывает у изнеженных аристократов, до быстрых ног, ощущалась надежность, которой никогда прежде не было в ее жизни побродяжки.
Поначалу баланс был идеален, как равновесие красных и черных мастей.
Любила ли его Чайка? Сложно сказать. Ей, по большому счету, не с чем было сравнивать.
– То есть ты, как игрок, совсем не веришь в удачу? В судьбу?
– Не говори глупостей. В удачу верят торговки безделушками и дураки. А судьбы и вовсе нет. Есть только люди и то дерьмо, что они творят без подсказки фей.
Чтобы смягчить грубость последней фразы, Жизель потянулась к нему, потрепала по густой шевелюре и почесала подбородок, как большому коту.
Она лукавила. Было что-то судьбоносное в том, как они встретились, как он узнал об ее особых «талантах», как ее чуть не за шкирку сняли с поезда и бросили к его ногам. Опасно, волнующе.
– Тебе здесь не нравится, – не спросил, а заявил Милошевич.
– Это не так. Дом чудесный.
Девушка даже попыталась улыбнуться, как это делала жена алькальда Мартинеса – глуповато и располагающе, точно кукла с эмалевой рожей. В конце концов, не Борислав виноват в том, что она готова лезть на стены. Вышло погано, вовсе неубедительно.
– Тебе скучно. Я вижу.
Она швырнула колоду в сторону, и та змеей расползлась по постели.
– Ну хор-рошо…
– Знаю, ты все понимаешь, – терпеливо втолковывал Борислав. – Ты же умница. Самая умная женщина из тех, кого я знал.
– Немудрено, если общаться с актрисками варьете.
– Я не могу рисковать тобой, как раньше. Я и раньше не должен был этого делать. Теперь, когда идет настоящая война, я просто не вправе выставлять напоказ свои слабости. Обещаю, к весне все будет кончено и я вывезу тебя из усадьбы. Ты сможешь выходить в свет.
– Дался мне этот свет…
– Так чего ты хочешь, женщина, тролль тебя побери?!
Милошевич все же потерял терпение. Это происходило с ним редко.
Но разве могла она объяснить, что тошнее всего ей было оставаться в безопасности, в вылощенном комфорте, когда с ее раздачи люди становились под пули, сгорали миллионы песо, кровь лилась реками и вскипала на солнце. А она уже не знала об этом. Могла только надеяться, что все разрешится наилучшим образом, а груз вины окажется подъемным для ее прогнившей души.
В тот летний день, когда Чайка увидела подругу из окна салона модистки, она поняла одно – ее предали. Луковка вполне смахивала на живую. У нее остались на месте и руки, и ноги. Голову, правда, обкорнали до неприличия, до полного сходства с сорванцом, а вместо платья она нацепила мужской костюм для верховой езды, но – Один всемогущий! – как легко она забыла всех, оставшихся позади! Как легко шагнула в разгульную жизнь шайки бандитов, самой известной на юге Иберии! Она выбегала из аптекарской лавки, прижимая к груди бинты и какие-то лечебные мази.
А ее друзья меж тем были неизвестно где. Нильс убит. Линкс и Рехт пропали бесследно. Красавец Фабиан тоже мог не пережить ту мясорубку на берегу, а Павел умирал от ранения на ржавой койке в деревенском лазарете. О том, что она сама бросила Павла на произвол нечистого на руку доктора Питы, Чайка тогда не задумывалась. Обвинить во всем бывшую подругу оказалось намного легче.
Борислав только вводил ее в курс дела, но Жизель всегда отличалась совсем не женской хваткой. Этим она и покорила Милошевича. Несложно было вычислить, где Луиза квартировалась – у самого главаря банды, Белого Дьявола. А ведь казалась такой скромницей! Легко было и всучить простоватой иберийке конверт с расписанием поездов торговой компании, которую Якоб Краузе – при поддержке местных властей – успел отобрать у Дона. Раз уж герцогиня заделалась разбойницей, пусть грабит тех, кто неугоден Жизель Бони. Пусть эта дрянь приносит пользу.
– Гроза, – подал голос все еще раздраженный Борислав.
Спустя несколько мгновений в отдалении зарокотало и заворочалось, будто колоссальный зверь, разбуженный вспышкой молнии.
Мужчина поднялся и подошел к раскрытому окну. Он захлопнул створки, и почти в тот же миг в стекло дробинками врезались первые капли холодного дождя.
Лето сменилось осенью, а осень – зимой, но Чайка так и не смогла ощутить их прикосновений. Незамеченными прошли и Лита, и Самайн, и Йоль. В Иберии царило безвременье.
Чайка завернулась в простыню с головой, по-берберски, подкралась к Бориславу и, привстав на цыпочки, уткнулась лбом ему между лопаток.
– Здесь я одна и вообще не у дел. Это нечестно… Чего я хочу? Я хочу быть рядом с тобой.
«Чтобы иметь шанс все исправить», – добавила она про себя.
– Пичужка…
– Я помню все, что ты говорил, – горячо забубнила Жизель в спину Дона. Она всегда чувствовала, когда тот оттаивал. – Если хочешь, я вообще не буду покидать твой кабинет! Ну придумай же что-нибудь. Я тут с ума сойду, честно. Всех слуг изведу.
Он наконец обернулся и бережно сгреб Чайку в медвежьи объятья.
– Вот за что ты мне такая неугомонная?
– Тебе другой и не надо, – хмыкнула девушка, понимая, что ее взяла.
– Обещаю подумать.
– Думай быстрее. Невмоготу мне!
– А как же?..
– Да справлюсь я!
Между ними повисло молчание, разбавленное только редким ворчанием грома и шепотом дождя. Сад за окном размыло, как нарисованный серо-зеленой акварелью.
– Можно я послушаю? – тихо спросил Борислав.
Чайка прыснула. Ее всегда смешило, как голос грозного Дона менялся от нежности.
– Что ты там услышишь? Разве что по уху схлопочешь. И то, если повезет.
– Я везучий.
Он опустился перед ней на колени, но даже так ему пришлось согнуть спину, чтобы приникнуть к ее слегка выпирающему животу. Жизель положила руки ему на голову и закрыла глаза, в которых закипали нелепые слезы.
Потоки воды превратили мир за окном Белой усадьбы в неразборчивое месиво, где слились грязь, деревья и бледное зимнее небо. Где-то далеко в этой грязи дорогие ей люди погибали за чужие деньги по ее вине.
«Только бы успеть все исправить! Как же мне успеть?»

***

Много веков назад александрийцы пришли на Иберийский полуостров, жадно, неразборчиво расширяя свою империю. Но раскол, занявшийся в сердце их государства, чуть не привел к его падению. И они отступили, оставив дикарям, поклоняющимся Смерти, лишь отпечаток своей культуры в виде языка.
Пытались захватить рыжую, богатую только медью, оловом и глиной землю берберские полководцы, но им не хватило организованности. Но все же часть иберийцев успела унаследовать после их набегов карие глаза и смоляные кудри. Чем южнее кровь, тем увереннее она заявляет свои права.
Иберийские короли убивали друг друга, возводили и стирали границы, строили и рушили крепости, но так и не сделали свою страну процветающей. Ни одна из эпох, пережитых этим народом, так и не была названа золотой. Хотя несчастливые люди имеют привычку заявлять, что предкам их жилось лучше, – самообман, не приносящий даже утешения.
В то время как Кантабрия с ожесточением развивала промышленность, покрываясь наростами мануфактур, фабрик и заводов, пока люди из низших слоев боролись за равноправие и добивались его, Иберия жила контрабандой, морским грабежом и берберским дурманом. Вооруженные альгуасилы вытягивали последние жилы из крестьян, тех кнутом погоняли местные правители – алькальды, а последние паршивыми псами стелились перед знатью в Кампо дель Оро.
Что до пиратов, то они состояли на государственной службе, но королевская семья неизменно отрицала это перед разгневанными александрийцами. Время от времени пиратов показательно вешали и поднимали вокруг казни столько шума, что с ней не мог сравниться ни один праздник. Бандиты, в свою очередь, отрывали кусок от добычи корсаров, чтобы как-то прокормить свои семьи. Сложно сказать, переступали ли они грань, тогда как разбоем занималась вся страна от коронованной макушки до черных пят.
Борислав любил рассказывать об истории, о социальной несправедливости, о перспективах, о прогрессе и регрессе, но Чайке это было совсем неинтересно. Лучше уж рассчитать ходы грядущей операции, вычислить затраты и прибыль… Но рассуждать о том, как неправильно устроен мир, – увольте!
Что в этом толку? На словах мир и жизнь каждого человека еще хуже, чем на самом деле. Взять хоть ее: живет да живет, всегда могла прокормить себя и найти кров. А если разбирать все на словах, то выть хочется: мать бросила, отца убили, лицо изуродовано… Не нужно болтать, нужно дела делать, чтобы после и вслух было не стыдно сказать о том, как прожил жизнь. В этом они с Милошевичем были единодушны.
Он бы начал действовать и раньше, но, когда обратился к Мейеру с идеей пронести революцию дальше на Юг, тот лишь отмахнулся.
– Это не наше дело. Тем более не твое. Займись-ка лучше картами – так от тебя будет польза.
Но карты больше не давали Бориславу ощущения всемогущества, ради которого он раньше садился за стол с зеленым сукном. Чудовищные суммы, которыми ворочала сеть их игорных домов, теперь казались не целью, но средством. Жоакин был несравненным управляющим поместьем, но держать под контролем бюджет целой страны – это далеко не то же самое, что отсчитывать монеты работникам лесопилки. Борислав и Якоб могли бесконечно водить его за нос, утаивая настоящие цифры. Однако Милошевич быстро пресытился роскошью и свою долю решил вложить во что-нибудь более интересное. Более масштабное.
На юге Иберии было место, носившее звучное имя «Берег Контрабандистов». Казалось бы, неприметный Сан-Мора с домишками, выдолбленными в скале, и вонючим рыбным рынком. Но в нем и нескольких других таких же никчемных городишках, по негласному закону, могли сгружать на шлюпах свою добычу корсары. И именно там пересекали водную границу берберские торговцы людьми и кхатом, а также беглецы из других стран. Например, из Кантабрии.
Зачастую именно из Сан-Мора через скалистый перевал вывозили дурную траву и заокеанские товары. Ехало все это караванами в сопровождении многочисленной охраны. В половине случаев груз бывал разграблен, а люди перебиты. Какое расточительство! Какие убытки! А ведь на этом поприще можно было сколотить не только состояние, но и пьедестал с троном.
Самый быстрый и безопасный путь к чему угодно – железнодорожный. Так рассудил Борислав. И начал скупать иберийские земли, по которым должны были пролечь серебристые рельсы. Но, едва он собрался соорудить насыпи и поставить ангары, ему нанес визит местный алькальд. Он держался чрезвычайно нагло. Заявил, что по иберийским законам, чтобы начинать подобное строительство, иностранный гражданин должен обладать титулом не меньше графского. Именно тогда Борислав посчитал за счастье, что его ближайший друг и вечный напарник, Якоб, был графом. Как оказалось позже, зря.
Краузе тогда было не до планов Милошевича за границей. Пока монеты сыпались в его расшитые карманы, а все новые и новые перстни унизывали пухлые пальцы, он почти не покидал здание «Эрмелина». Алчность поглотила все его существо, превратив в кого-то другого. Он не глядя подписал доверенность и помахал рукой на прощанье. По мнению Якоба, все это было блажью. Кому вообще придет в голову прокладывать железную дорогу в пустыне?
Но Борислав знал, что делал, а внезапное назначение его начальником таможни только подлило масла на шестерни, и он почти год промотался между странами. Милошевич вывозил из Кантабрии не только капитал и новейшее оружие: инженеры, механики, картографы не могли устоять перед его предложением. Наемники и бывшие солдаты, давно не видевшие денег, шли к нему на службу и отправлялись за море, через Берег Контрабандистов, строить будущее. На мусорной куче проще всего стать царем горы и навязать всем вокруг новые порядки вплоть до революции. Особенно с таким арсеналом.
Милошевич проложил железные пути от основных иберийских линий, которых было крайне мало, соединил Берег Контрабандистов со столичной линией, дотянулся до крупных портов. Это было нетрудно, а работа спорилась на удивление быстро – в Иберии любили шелест гульденов. Вскоре ему удалось приумножить вложенные деньги. Кроме сухопутных, он планировал также создать воздушные перевозки. Для этого он возводил огромные ангары для дирижаблей, каждый в двадцать два человеческих роста высотой и тридцать шириной.
Как он и рассчитывал, власть над путями постепенно стала властью над людьми. За это, а также за небольшую армию, которая поддерживала его и охраняла его владения, Борислава стали звать Доном. Сначала ему поклонилась Сан-Мора, после – Агила и с ней другие, более мелкие города. На очереди была Фиера, и на нее Борислав возлагал большие надежды: из-за ее удобного расположения поблизости хотели построить развязку, а просторы неосвоенных полей могли бы послужить проекту с воздушными путями. Но не успел он толком затянуть петлю на шее Фиеры – она только начала чувствовать вкус свежей крови и песо, которые несли поезда, – как с родного севера грянул гром.
Теодор Роттенмайр, старая Крыса, давно хотел наложить когтистую лапу, чей отпечаток значился на всех его ублюдках, на иберийскую контрабанду. Год назад он начал отправлять сюда людей: сначала понемногу, по трое, по полдюжины, а после целыми трюмами. Теодору не понравилось ни соседство Борислава, ни его цели, ни средства, и он развязал войну. Тогда-то и окупилась личная армия Милошевича и оправдал себя каждый украденный у Кантабрии полуавтоматический карабин с ячеистой патронажной лентой системы Бромма. Именно тогда маркграф с революционными взглядами в полной мере осознал, в кого бесповоротно превратился.
Еще несколько кровопролитных стычек – и ему удалось бы задавить Крысиное логово на своей земле, если бы Теодору не улыбнулась удача в лице Павла Вербера. Крысиному Королю, мастеру шантажа и асу раздора, не составило труда придумать, как ввести в игру фигуру Якоба Краузе. Между ним и Бориславом успела пролечь трещина, когда граф выяснил, что в Иберию просочилось не только его имя в виде подписи на доверенность, но и некоторые суммы, которые, впрочем, Милошевич намеревался вернуть.
Едва попав на полуостров, Краузе использовал все свое обаяние и убедительность, чтобы пролезть как можно выше и завести влиятельных друзей. С их помощью он прибрал к рукам часть собственности Борислава, включая значительный отрезок путей и торговую компанию. Разумеется, местные власти помогали ему не бескорыстно – он обязался помочь им наладить сеть игорных домов, как в Кантабрии. Возможно, они даже полагали, что держат Якоба на коротком поводке, не позволяя ему покинуть страну, пока тот не выполнит свою часть сделки. На самом же деле это они были в его кармане по самую шею. Якоб Краузе ненавидел упускать прибыль. Даже если она росла на бесплодной, на первый взгляд, земле.

***

– Подъем, бездельники! – зычно крикнул Борислав, едва они переступили порог старой скотобойни. – Хозяйка вернулась!
Люди Милошевича бездельниками не были, но он, как и Жизель, привязанность к товарищам выражал грубостью. Здесь, под мерзким прикрытием, работали лучшие стратеги Дона. Они тут же оторвались, кто от бумаг, кто от ящиков с какими-то деталями и патронами, и поспешили навстречу.
Об иберийских скотобойнях можно было бы написать страшную балладу из тех, что так любят местные. Миннезингеру бы тоже понравилось их жуткое обаяние, и даже вечный смрад он нашел бы поэтичным и достойным словесных финтифлюшек. В этой уже давно не забивали и не разделывали бычков, но, как и в хестенбургском Доме Мясника, сладко-гнилостный запах крови был неистребим.
– Салют! – Чайка подняла левую руку. Правой она прижимала к лицу носовой платок с парой капель эфирного масла мяты, прогонявшего дурноту.
В прошлой жизни она бы пришла в ужас от одной мысли, что дорогущее платье цвета слоновой кости может запачкаться в такой обстановке, а кокетливая шляпка с белым пушистым пером напитается вонью, как губка, но теперь ей было все равно.
Дон ободряюще потрепал ее по плечу и шепнул:
– Мы здесь ненадолго.
И громко добавил:
– Карл, Микель, доложить обстановку!
Микель, бывший счетовод в захудалой конторе, занимавшейся ставками на скачках, страдал от местной погоды больше всех: летом он обливался потом, а зимой его мучил удушающий кашель. Но он был незаменим. Его гений был сродни таланту шулера, вот только вместо карт он тасовал, удерживал и прятал в рукаве ассигнации. Чайка не раз помогала ему подделывать подписи. Как он говорил, у нее рука легче.
– Третий отряд залег на матрасы на западе Агилы, они держали оборону от Крыс три дня и нуждаются в подкреплении. Стукач доложил, что планируется поджог первого ангара. Мы уже отправили туда людей, но горизонт чистый. Нападения можно ждать в любую минуту.
– Эвакуация инженеров? – потребовал ответа Борислав.
– Уже отдал распоряжение. Но эти сумасброды опять недовольны – не хотят бросать «Этель».
– Я займусь ими, – Чайка вздохнула в платок. – Меня они послушают.
Милошевич не слукавил, когда говорил, что война уже идет. И это были не просто подлости исподтишка, которыми часто одаривают друг друга деловые люди разного пошиба, – шли ожесточенные бои за каждую пядь земли.
– Сестренка Жизель, – умиленно протянул Карл, высокий и тощий, как каланча. – Нам тебя не хватало.
– Ой, завались!
И все же ей было приятно.
В свое время Чайка сильно выручила Карла, занимавшегося наймом людей в организацию, проведя проверку на вшивость. Ей хватало обменяться с человеком парой фраз, чтобы выявить лжеца и шпиона: их уловки были столь же примитивны, сколь отвратительны.
Поначалу она часто задавалась вопросом, что такого увидел в ней Милошевич, кроме смазливой – ха-ха – мордашки? Но вскоре Чайка сообразила, что тот руководствовался здравой мыслью: если не нанять профессионала, его наймет конкурент. Или убьет. Тогда, в больнице Сан-Мора, он решил, что ему не помешает личная помощница, умеющая делать перевязку на месте. Все же он не бессмертен. А когда узнал, что ей по плечу на самом деле, то решил: он ни за что не упустит такой ценный экземпляр, наделенный цепким и изворотливым умом. Мордашка, кстати, тоже пришлась ему по вкусу.
Борислав, раздав несколько распоряжений, пообещал вернуться к вечеру и уже повел Жизель к выходу, что-то бормоча о новом паромобиле. Но в последний момент она вывернулась и задала самый важный, самый мучительный для нее вопрос:
– Что с фиерскими парнями? Банда Белого Дьявола. Были вести о них?
Микель на пару мгновений зарылся в бюро, а вынырнув, только хмыкнул:
– Они пропустили два последних рейса. И вообще идут не по списку, а абы как.
– Ты им не платишь ни песо, так что сделай лицо попроще. – Чайка зло сузила глаза. – Нет ли потерь? Может, кого повязали? Или алькальд зверствует? Я помню, он редкостная скотина, насквозь продажный, скользкий жо…
– И это тоже, – хмуро прервал ее счетовод. – Отношения с сеньором Мартинесом у них не ахти, но мне кажется, тут есть что-то еще. Хотя все живы и даже на свободе.
– Нам жизненно важно, чтобы этот груз не дошел до столицы. – Борислав принялся растирать лоб двумя пальцами. Он всегда так делал, когда погружался в невеселые мысли. – Там серебряные слитки с юга Новых Земель. Крупная партия, замаскирована лесом и углем. Всего один вагон в центре состава, а столько проблем… Другое дело, если бы он по-прежнему был моим.
У Чайки заныло в груди. Если бы это не было так важно для Борислава, она нашла бы предлог не трогать банду, вывести ее из планов. Но Милошевич не мог использовать своих подчиненных для грабежа на железной дороге – это подставило бы его под молот лукавого иберийского закона. Резать и стрелять друг друга на нейтральной территории группировки могли сколько душе угодно. Но стоило кому-то покуситься на добычу корсаров… Бедная, бедная Луиза! Как ей помочь? Как облегчить неизбежное?
– Что известно об охране состава? – Духота постепенно плавила мозг Чайки. Зал скотобойни подернулся легким маревом, и она поняла, что времени у нее в обрез.
– Два отряда в соседних вагонах, замаскированных под угольные. И вооруженная охрана в кабине машиниста. – Микель пожал плечами. – На самом деле ничего из ряда вон.
Девушка заговорила скороговоркой, поспешно отступая к выходу:
– Распорядись выслать на место старого склада боезапасы. Я… сообщу моему связному… Нужно непременно подложить фальшивку алькальду, чтоб его…
И выскочила вон.
Борислав обнаружил Жизель за углом скотобойни. Ухватившись за стену, осыпавшуюся хлопьями побелки, она полоскала рот водой с лимоном из маленькой фляжки. Лоб и щеки Чайки были покрыты мелкой испариной. Вокруг роились огромные мухи-трупоеды, но у нее не хватало ни сил, ни рук, чтобы их отогнать.
– Да когда ж это кончится…
– Ты хорошо держалась, пичужка. Но сюда тебе приезжать не стоило.
– Это я сама решу, – вскинулась она, но тут же опомнилась. – Мне нужно к ангару. Заодно и проветрюсь.
Борислав сложил на груди руки, всем своим видом выражая недоверие:
– К тому самому, который с минуты на минуту подожгут? Я правильно тебя понял? Хочешь затушить пожар юбками?
Чайка только зубами скрипнула и отлепилась от стены.
– Какой недоумок будет поджигать ангар днем? Пожар нужен не только для того, чтобы разрушить твое дело, но и чтобы напугать до усрачки твоих людей.
Она, покачиваясь, побрела к паромобилю. Даже несмотря на теплый день, после приступа тошноты ее бил озноб.
– Ночью все расслаблены, беззащитны. А днем ничего не страшно, даже огонь.
– А ты знаешь толк в поджогах, – поддразнил ее Борислав, легко подхватив на руки.
Девушка приложила холодное серебро фляги к шее, чтобы утихомирить бешено бьющийся пульс. Когда все закончится, она не желает больше чуять запахи мяты и лимона.
– Один мой друг знает… А я так, рядом стояла.
Грозы прошли одна за другой, и теперь небо было чистым и пугающе высоким. Впереди их ждало несколько ясных зимних дней, какие в Кантабрии могли бы считаться весенними. За это время ангары успеют как следует просохнуть и загорятся как миленькие.
– У нас примерно сутки. Поджечь попытаются следующей ночью, если дождя не будет.
Борислав согласно кивнул. До темно-зеленого паромобиля оставалось совсем немного. Она склонила ему голову на плечо и притихла, успокоенная ритмом его шагов.

***

До ангара они добрались после полудня. Чайку совсем сморило бы, если бы не откидной верх машины. Воздух, хоть и теплый, овевал ей лицо, и всю дорогу она жадно, по-звериному, хватала его ртом.
– Как только запахнет жареным, ты садишься в мобиль и уезжаешь. Водитель получит все нужные указания, – втолковывал ей Милошевич, уже, кажется, в сотый раз подряд. – Сядешь на мой корабль в Сан-Мора, и он увезет тебя к северному порту, в Павао. Там у меня есть еще один дом. Я предупрежу кого нужно, но в целом об этом убежище не знает никто. В случае моей смерти ты получишь приличное содержание, его хватит на долгие годы. Ты слушаешь?
– Слушаю, слушаю, – поморщилась Жизель.
План Борислава был толковым, но ей была противна сама мысль о его воплощении.
Они миновали кордон с многочисленной охраной и черно-белый шлагбаум. Ангар подавлял размерами, но девушка знала: то, что скрывается в его нутре, ошеломляет гораздо больше.
– Этель, Этель… Понравилось бы ей, что они превратили ее в дирижабль? – ворчала Чайка на ходу. – Да она бы отходила их половником и была бы права!
– Брось, это милое имя для нашей малышки.
Под малышкой он, разумеется, подразумевал махину, над которой не первый месяц трудились механики и инженеры.
Охрана перед дверцей, прорезанной в колоссальных воротах, отдала честь, и они шагнули внутрь.
– Значит, так, – буркнула Жизель. – Я приведу аргументы, а ты надавишь авторитетом. Припугнешь, если надо.
– Зови, если понадобится помощь.
Борислав оставил ее на нижнем ярусе, а сам скользнул вверх по стальной винтовой лестнице. Наверняка хотел разом вывезти чертежи и гроссбухи, что хранились в кабине на втором этаже.
Девушка осмотрелась. Она бывала в ангарах ранее, но теперь Чайка смотрела на здание глазами злоумышленника. Здесь не было душно, потому что под потолком вертели лопастями турбины вентиляции. Механики часто сваривали металл, и тогда искры летели во все стороны, а потому пол был устелен листами железа. Горючий газ, призванный заполнить огромный летучий мешок, как бы там его ни называли мастера, еще не доставили, а потому самым уязвимым оставались сама «Этель» и люди, собиравшие ее.
Рабочий день был в разгаре, и бригада механиков, поддерживаемых скалолазными веревками, ползала по лесам вокруг боков махины.
Чайке неприятно было смотреть вверх – от этого у нее кружилась голова, – поэтому она несколько раз подпрыгнула, размахивая руками, в надежде, что ее заметят и узнают.
Это сработало.
Мужчины по цепочке передали сигнал, и две веревки плавно спустились к земле. Двое механиков приблизились к ней шаткой моряцкой походкой, на ходу отирая закопченные по контуру защитных очков лица.
– Ну здравствуй…те, – буркнул Рехт.
– Этикеты будешь в другом месте разводить. – Чайка топнула ногой. – Совсем совесть потеряли?
– А чего это мы? Мы как обычно, – загудел Линкс. Со временем его мальчишеский голос загрубел и стал более зычным, чем у бойкого Рехта.
– С чего вы решили превратиться в жареное мясо на палочке? Вам ведь сказали, что здесь готовится?
– Сказали.
– И? Просто объясните, может, я чего не понимаю?
Они держались перед ней очень скованно. Чайка заметила это сразу же, как Борислав по ее наводке отыскал их на кузне в какой-то затерянной деревеньке за Огненным Плато. Будто она распоряжалась их жизнями из прихоти, а не из желания помочь им воплотить давнюю мечту.
Братья молчали. Чем больше Чайка на них смотрела, тем больше ей хотелось закурить.
– Собирайте свои манатки и выезжайте. Немедленно. Как тут все утихнет – вернетесь. А не утихнет – потушим останки этого небесного корыта, и вы построите новое, еще страшнее.
– Новых гениев найти будет гораздо сложнее, чем материалы. Собирайтесь, это приказ. – Борислав подошел неслышно, но парни заметно взбодрились от его присутствия. Жизель стало неприятно, что она превратилась в пугало для бывших друзей.
Народ в ангаре зашевелился, собирая оборудование.
Чайка продолжила осматриваться, чтобы потом сообщить о наблюдениях охране. Может, это было лишним. Может, она слишком многое на себя брала. Ее, подстилку Дона, могли не воспринимать всерьез. Кто она? Так, комнатная собачка, которую легко отпихнуть ногой. От этих мыслей защипало в глазах. Со дна души поднялись еще более горькие размышления.
Дурная, дурная девка. Решила, что может судить людей, не разобравшись. Как стыдно ей было, когда она узнала, что Вендель был братом Луковки. Братом, которого та надеялась найти в чужой стране! А она-то решила, что подруга – доступная и падкая на бандитов идиотка, предавшая Олле.
Как плакала Чайка – от боли и счастья, – когда узнала, кого, истощенного и изувеченного, притащили бандиты Фиеры из логова Крыс! Наверняка это для Нильса покупала Луиза бинты и лекарства. На бедного головореза было страшно смотреть, когда Чайка заметила его из окна экипажа. Даже то, что Дюпон оказался жив, не подарило ей такого облегчения.
И что же? Пусть почти все они целы и почти невредимы, ей не подойти, не подобраться, не стереть ту границу, которую она сама провела. Ее театральная труппа отбросов была за стеклом витрины, а она, как вечно брошенный ребенок, оставалась на улице.
– Ну чего ты опять?
– Ничего. – Она бросила сердитый взгляд на Борислава. – Перенервничала.
– Отвезти тебя в усадьбу? Ты и так много сделала за сегодня.
– Издеваешься… Нет, остановимся в деревне.
Взяв Жизель под руку, Милошевич неспешно и бережно повел ее к мобилю. Водитель забрался на переднее сиденье, надвинул очки на глаза и дернул рычаг, чтобы разогреть мотор.
Их швырнуло назад. Земля покачнулась бесшумно и встретила их каменной грудью. Чайка оглохла. Только комариный писк звенел где-то в глубине черепа, мешая подняться хотя бы на колени. Она почти ослепла и незряче хваталась то за живот, то за обмякшего Борислава, который принял удар о доски на себя.
Очень далеко, может, за тысячу шагов, кто-то кричал – истошно, будто с него сдирали кожу. Кто-то рывком поставил ее на ноги и поволок от полыхающего паромобиля. Котел искорежило, как когтистый куст алоэ. Пожар тушили, засыпая машину песком, а чуть поодаль умирал от ожогов водитель.
– Оцепить! Никого не выпускать! – кричали наемники.
«Поздно, – как-то лениво думалось Чайке. – Кому надо, уже давно сделал ноги».
Ей казалось, что время исчезло, развалилось на звенящие куски. Но через несколько минут она уже могла стоять без посторонней помощи. Борислава привели в чувство, дав ему вдохнуть какой-то пахучей дряни, которой в избытке оказалось у механиков. Первым делом он спросил, где она, и Чайка, превозмогая слабость, бросилась к нему и осыпала поцелуями исцарапанное лицо. О том, ранена ли сама, девушка в тот миг не думала.
– Как ты? Ты цела?
– Цела, цела! Только язык прикусила. – Девушка сплюнула кровавый комок слюны, неловко улыбнулась и тут же разрыдалась, осознав, что вопли водителя стихли. – А вот… а вот Вик – не-ет!..
Борислав оставил ее на земле и пошел к своим людям, потому что таков был его долг.
Долго и безутешно она плакала о тех, кто умер, умирает прямо сейчас или будет мертв. Это был плач по ее беспутным родителям, ушедшим в Хель, по ней самой, по ее будущему ребенку.
Она всегда была плаксой, маленькой и слабой. И всегда стыдилась этого.
А мужчины вокруг творили войну и готовились дать новый бой.

#14. Неопалимые крылья

Темно-багряная капля сорвалась с острия и упала вниз, раздробившись на крошечные брызги. Луиза завороженно проследила ее полет и через мгновение завопила:
– Joder! 
Прямо на новый сапог. Она швырнула кисть в банку с водой и принялась яростно оттирать краску. Но та моментально въелась в кожу, оставив размазанное пятно.
– Hijo de puta!  – процедила она сквозь зубы и отбросила тряпку.
Руки тоже оказались выпачканы красным. Нильс, отдыхавший на скамейке поблизости, приподнял широкую тулью шляпы и покосился на девушку.
– Ух какие грязные слова знает наша принцесса! Всех ухажеров распугаешь.
– Этого-то? – Луиза пожала плечами и отерла лоб тыльной стороной ладони. – Его отпугнешь, как же.
За последние полгода Хорхе перепробовал несколько тактик, чтобы завоевать ее расположение. Из всех его уловок больше всего ей пришлось по душе надутое молчание. А однажды он принес в дом Венделя пухлый марципан в форме сердца, почему-то подкрашенный синим. Терзаясь муками совести, Луиза разделила его пополам с Доротеей и съела под ее сдавленное хихиканье. Да, мысль вернуть несуразное подношение была первой, что пришла в голову, но она так давно не пробовала марципанов!
Она почти закончила новую вывеску для «Пуха и перьев». Как-то вечером Лу проболталась Пилар, что скучает по рисованию, и та мигом нашла взаимовыгодное решение. Название «Plumas y plumones»  было выписано крупными желтыми буквами с черными росчерками поперек жирных линий и легкими штрихами позолоты, а под надписью красовались застывшие в стойке бойцовые петухи. Луиза как раз дорисовывала воинственно поднятый гребень, когда пришлось прерваться на чистку сапога. К счастью, ей удалось не испортить рисунок.
– Все эти штуки с невестами трупов, или как их там, – чушь полная. Того и гляди навернешься с коня или… отобьешь себе эти… женские части. А так бы замуж вышла. За того же черненького.
Лу подняла на него глаза и нахмурилась.
– Немым ты нравился мне гораздо больше.
Нильс расхохотался, и смех его был совершенно прежним: сухой, лающий, он царапал слух и оскорблял зрение разом. Но, по крайней мере, теперь рот Нильса был полон новых железных зубов. Такими можно и горло перегрызть.
– Да я намолчался на жизнь вперед! Теперь буду говорить что захочу, а не нравится – затыкайте уши хоть пальцами, хоть навозом, мне все едино!
– Ну вот что ты за человек, Нильс…
– А я не пойму, что вы  с братцем за люди? Могли бы сейчас в столице жрать вино с пузырьками в три горла. Но нет, вместо этого вы залезли в выгребную яму, вроде той, что на заднем дворе, обнялись и сидите счастливые! Что с вами не так?
Он не держал на нее зла. В его глазах Луиза уже доказала все, в чем бывший каторжник сомневался ранее. Если пропускать каждое его слово сквозь сито, можно было сказать, что он по-своему заботился о ней. Лу даже могла бы назвать его другом. Очень грубым, озлобленным и прямолинейным, но иных у нее теперь и не водилось.
А потому она не закрылась, как это бывало прежде, а завинтила баночки с красками, еще раз отерла руки заскорузлой тряпицей и со вздохом присела рядом с ним на скамейку у входа в кабак Пилар Менендез. День выдался ясным после череды унылых зимних дождей, и вид неба радовал людей и птиц.
Кто-то решился вывесить на улицы выстиранное белье, пока капризная природа не передумала, а дети играли с комками вязкой грязи. Луиза чуяла приближение драмы и готова была поставить на количество опухших после трепки ушей.
Мужчина предложил ей папиросу, и Луиза взяла ее, подожгла, да так и оставила тлеть в пальцах.
– Знаешь, Нильс… я ведь много чего наслушалась, пока в общежитии стирала чужие чулки и сорочки. Как чей-то сын, брат или жених кого-то убил, ограбил, изнасиловал. Как кто-то оставил младенца на помойке, а кто-то отравил мать ради карманных часов и комнатки. Слушала и ужасалась. Я была уверена, что грязь и пошлость меня не коснутся. Ведь я особенная: у меня кровь голубая, а руки фарфоровые, только щелоком изъедены. А позже поняла – нет никакой защиты, нет голубой крови. Мы живем как умеем, имеем то, что заслуживаем. А умираем – как повезет.
Головорез кивнул, хлопнул Луковку по плечу и сказал:
– Здесь нам и повезет. Только я буду первым.
– Это еще почему? Смерти ты, видимо, не нравишься.
– Сначала верну один должок. – Нильс неловко подмигнул. – А потом можно и к Безносой свататься.
Луиза не ответила. Нелегко нести бремя кровного долга. Тяжко и спасенному, и спасителю, если только осталась у них на донышке хоть капля совести.
Через дорогу раздались визгливые женские вопли. Грязь все же оказалась на белых простынях и игривых панталонах с желтоватыми кружевами, прямо на том месте, которым сидят. Несчастная, подобрав юбки, бросилась вслед за детьми, грозя им всеми карами небесными.
– Ты уже собрала барахло?
– Было бы что собирать, – хмыкнула Луковка и неожиданно призналась: – У меня никогда не было много вещей.
– Странная ты девка, Луиза Спегельраф.
Из душного нутра «Пуха и перьев» вывалился, повиснув на косяке, Фабиан. Несмотря на ранний час, он был пьян как матрос. За месяцы, проведенные в Иберии, маркиз обзавелся южным загаром, конским хвостом и живописно рассеченной бровью (что бы он там ни трепал, это был всего лишь след от ветки, прилетевшей в лицо).
– Господа висельники в полном составе! – заорал он на всю улицу.
Крепкое местное пойло из подгнивших абрикосов делало его развязным и неприятным до крайности. А может, дело было в страхе.
– Проспись, Дюпон. – Луиза чуть толкнула его в грудь и нырнула в помещение. Пусть Нильс утихомиривает маркиза сам.
Внутри не было никого из банды Венделя, только сам он сидел за стойкой Пилар. Сеньора Менендез, мурлыкая, до блеска натирала стаканы уксусом. Скрип стоял чудовищный. Она не скрывала своих надежд, что, если банда покинет Фиеру – когда покинет, – у ее заведения дела пойдут в гору. А сын? Что сын! Он уже мужчина и вполне способен позаботиться о себе.
На шее Венделя, перечеркнув вязь татуировки, висела завязанная пижонским узлом белая веревка.
– Сними ее, – потребовала Луиза и потянулась было забрать страшное украшение, но брат, не глядя, перехватил ее руки. – Я тебя прошу, это ужасно!
Вендель взглянул на сестру, и глаза его были трезвы.
– Столичным модницам не оценить местных изысков…
Она скривила губы и оперлась на высокую стойку локтями, привалившись спиной.
Это случилось неделю назад, хотя они ждали чего-то подобного уже давно. Алькальду, видимо, надоело ходить по канату милости властей, местного Дона и еще множества заинтересованных сторон. А потому сеньор Мартинез решил выжить со своих земель хотя бы одну из проблем. Его послание прозвучало на языке, понятном всем иберийским бандам: альгуасилы принесли в «Пух и перья» обувную коробку, в которой были две тонкие белые веревки. Это означало – «убирайтесь из города, или я перевешаю вас и ваши семьи». Посыльный добавил, что у них десять дней на сборы.
И семь уже прошло.
Когда посыльные покинули «Пух и перья», Вендель вынул из коробки одну из веревок и под общее улюлюканье повязал себе на шею.
– Признаю, это было храбрым жестом. Так ты вселил в своих людей веру, что еще не все кончено и ты готов вести их за собой. Ты был таким… – Луиза прищелкнула пальцами, подыскивая нужное слово. – Бесшабашным. Но теперь это попахивает отчаянием. Подумай о жене, она напугана! Сними!
Вендель отбил и второй ее выпад.
– Ты уже закончила рисовать? – поинтересовалась Пилар.
– Да, закончила. Как просохнет, надо будет залакировать, иначе долго не протянет. Краска вздуется и опадет хлопьями.
– Жаль, что тебя уже не будет, – вздохнула женщина. – Надеюсь, малыш Тони не испортит твою работу.
Уже завтра. Лу знала, видела, что Вендель, как и она, терзается сомнениями. Имеет ли он право так рисковать собой и другими? Имела ли она право пользоваться теми списками, из которых брала для Белого Дьявола наводки на грузы? В этой стране права были у тех, кто не боялся ими пользоваться.
Но каким бы сильным ни казался Дьявол, алькальд был могущественнее. И поезд, груженый заокеанским серебром высочайшей пробы, был нужен им как воздух.
Уже завтра был запланирован их последний налет в предместьях Фиеры, а на следующий день они покинут Берег Контрабандистов. У Венделя был план. По крайней мере, он так утверждал, и все верили. Дело было не в безусловной преданности его людей, но в том, что, если он их подведет, остаток его жизни будет крайне мал и мучителен.
Коней еще на рассвете вывели из конюшен и отвели к Косой скале, где в пещере было их потайное убежище. Туда отвозили награбленное, пока ему не находился покупатель; там отлеживались раненые, чтобы не выковыривать пули из мяса в городском лазарете; оттуда им предстояло начать новый путь, новую жизнь вне Фиеры. В пещеру уже увезли дюжину полуавтоматических карабинов, присланную все тем же таинственным доброжелателем, что передавал расписания поездов и сведения об их охране.
Передавала.
У Луизы с каждой неделей росла уверенность в том, что это было дело рук Чайки. Но, как она ни силилась выследить подругу, та ускользала, оставляя за собой только запах раскаленного металла и шлейф тонких духов.
Как бы то ни было, каждый раз, когда банда возвращалась в крови, своей и чужой, с добычей, Луковка утешала себя мыслью, что помогает Чайке. И наверняка у нее есть веские причины, чтобы оставаться инкогнито.
– Ты ведь боишься, малышка Луиза, – лениво протянул Вендель и дотронулся до ее лица, больно стиснув щеку. – Я прямо вижу, как поднимается дыбом шерсть на загривке, как ты скалишься, но клыки мелковаты. Ты бы сбежала опять, да вот лапка застряла в капкане.
– Что ты несешь? Я бы никогда не бросила… – Понимание пронзило ее. – Что за дрянь у тебя во рту?!
Он попросту выплюнул вязкий зеленый комок кхата на стойку перед собой.
– Эй! – возмутилась Пилар. – Свиньям не место в моем заведении!
Но Вендель не удостоил женщину ответом, уже списав ее со счетов и вычеркнув имя. Он склонился к уху сестры и заговорщически прошептал, обжигая дыханием и щетиной:
– Храбрость не берется из воздуха.

***

Была особая система в том, как Луиза выбирала поезда из списков Чайки. Глядя в расписание и отмеченные красным пункты, она полагалась не на интуицию, а на логику. Требование первое – поезд должен оказаться в нужном месте ночью. Второе – чем ближе груз к хвосту состава, тем лучше. К тому же нападать на каждый казалось ей неоправданным риском и жадностью. В банде их было не так много, как могло показаться, всего-то три дюжины человек. Потеряй они хоть одного бойца – и стратегия Венделя пойдет трещинами. Раньше боги щадили их и жертвы были восполнимыми.
Как правило, они поджидали составы на подъеме в гору, где локомотив терял скорость. Когда это происходило, обе группы выезжали из своих укрытий. Одна пряталась за небольшим плато, полностью скрывавшем от машинистов коней и всадников, а вторая ожидала за рощей по другую сторону путей. Если бы Луиза отвечала за постройку железной дороги, она бы позаботилась о таком опасном участке. Как минимум стоило бы взрывом проложить тоннель сквозь гору, как это делали в Кантабрии. Но здесь пути строили наспех, в погоне за быстрой наживой.
В списках, кроме расписания прибытия поездов на место, значилось: в каком именно вагоне спрятан самый ценный груз и какая охрана к нему приставлена. Когда состав замедлял ход, двое запрыгивали на крепление между вагонами, отсоединяли нужный от состава, и тот уходил вперед. Другие наездники прикрывали их с земли. Если налет случался ночью, то эта часть проходила гладко. Потом они крепили тормоза, чтобы заставить остаток состава полностью остановиться. Еще десятеро занимались охраной в хвосте.
Остальные поддерживали атакующих огнем с обеих сторон все замедляющихся вагонов, стараясь верхом держаться с ними вровень. Когда необходимый отрезок поезда замирал, бандиты цепляли крыши первого и последнего вагонов абордажными крюками и с помощью лошадей валили на бок – грузовые вагоны здесь клепали из легкого металла, чтобы сэкономить, – забирали добычу и уезжали как можно скорее. Еще один плюс ночных налетов был в том, что бандитов начинали искать только утром, а то и ближе к полудню. Никто не уходил живым, никто не мог описать их лиц, скрытых яркими платками.
В этот раз все, что могло пойти не так, пошло не так. Поезд шел не в ночь, а ранним утром, что осложняло отход в горы. За вагоном с серебром оставалось слишком много других, и их поклажа обещала быть тяжелой. И в довершение всего Альфонс, которому не было равных в умении быстро разделять вагоны, слег с сенной лихорадкой. За день до назначенной даты он порывался было отправиться к Косой скале вместе со всеми, но его супруга легла у порога и заявила, что он выйдет из дома, только перешагнув ее труп. Несуразицы, накладки и непреодолимые обстоятельства все скапливались, внушая Луизе суеверный ужас.
Несмотря на выбывшего Альфонса, ее роль в налете осталась неизменной: она должна была сопровождать состав с восточной стороны и палить по охране, если те будут высовываться с ружьями из дверей и окон. Никто не надеялся, что она понаделает в них достаточно дыр, а девушка и не старалась быть меткой, но даже беспорядочный огонь мог задержать охранников внутри.
Банда Белого Дьявола покинула убежище затемно. В ту ночь никто не спал, кроме разве что старейших ее членов. Сутки без сна подарили Луизе крылья, и это ощущение было сродни безумию: цвета казались яркими даже во мраке, а слух улавливал ранее не слышимые полутона. Уна, напротив, была спокойна, ей не передавалось тревожное возбуждение наездницы.
Чтобы чем-то занять руки, Луиза перепроверила снаряжение: карабин с патронажной лентой крепился к правому предплечью, туго перевязанному бинтом от кисти до локтя и выше, чтобы от отдачи не выскочил сустав. Черный стилет покоился в ножнах на бедре. При необходимости – не дайте боги! – она смогла бы легко его извлечь и обороняться лицом к лицу. Нильс преподал ей несколько уроков обращения с ножом, но девушке еще ни разу не пришлось применить усвоенное в жизни.
На Луизе были все те же штаны для верховой езды, но Доротея умело подогнала их по фигуре, чтобы нигде не болталось и не натирало. Она же сшила для Лу удивительной красоты куртку цвета ночного неба, спасавшую от зимней сырости, украсила рукава бахромой и расшила шелком. На полах куртки спереди цвели алые маки на гибких тонких стебельках, а позади… Поначалу Луиза противилась тому, чтобы Санта Муэрте в венке из роз смотрела с ее лопаток, но невестка с улыбкой заверила: «Это на удачу. Глядя тебе в спину, преследователи будут видеть только свою смерть».
Лу подтянула ремни корсажа, повязала на лицо красный платок и надвинула шляпу по самые брови. Остальные из ее отряда, что сидели в засаде за плато, вглядывались в едва белеющий горизонт. Нильс покачивался в седле, засыпая. Педро и Пепе готовились к прыжку. Инструменты для отсоединения вагонов и тормозные колодки уже были наготове. Другие проверяли абордажные крюки, позаимствованные у корсаров; грузный Фидель должен был отправиться следом на телеге, запряженной четырьмя лошадьми, чтобы погрузить добычу и умчать ее к убежищу.
Отряд Венделя был по другую сторону. Кроме прочих, с ним были его вечные подпевалы – Хорхе и Фабиан, и в их отсутствие Луиза чувствовала себя чуть увереннее.
Из рощицы донесся звонкий посвист иволги. Сигнал брата. Девушка обернулась и разглядела вдали дымный плюмаж. Поезд приближался. Алонсо ответил второй группе тем же звуком, и все затихли. Вопреки всем ожиданиям Луизы, налет был тем успешнее, чем тише: чем позднее охрана заметит нападающих, тем лучше для всех. Никаких воинственных кличей и пальбы в воздух. Таким промышляли другие банды, красуясь и получая удовольствие от кровопролития, но Белый Дьявол заработал свое прозвище не зрелищной жестокостью, а хитростью.
Вот прорисовался из рассветного полумрака указующий перст паровоза, будто призывающий к вниманию. Луиза инстинктивно пригнулась к лошадиной гриве, хотя знала, что никто не заметит их в укрытии. Когда бандиты смогли различить суставчатый хвост вагонов, Алонсо, старший в отряде, подал знак двигаться к дальнему краю плато.
Кони ступали все быстрее. Шаг – и уже видны серебристые ленты путей за камнями; рысь – поезд сравнялся с плато, еще немного, и он вырвется вперед; галоп – и они несутся следом. Ни звука, кроме мерного перестука копыт о влажную землю и литых колес.
На севере уродливым горбом тянулась к небу гора Сан-Эстебан. Говорят, этот Эстебан был бандитом, что раздавал награбленное бедным: у иберийцев свои понятия о чести и достойно прожитой жизни.
Вместе с дымом из трубы вырвался сноп золотых искр. Плохо. Это значило, что машинист решил добавить ходу и подкинул угля, чтобы на подъеме скорость осталась прежней. Другие в ее отряде тоже заметили этот знак и подстегнули лошадей. Луиза только сжала бока Уны ногами и громким шепотом умоляла ее не отставать.
Их вагон был седьмым с конца. Все это знали, все это затвердили пуще дня собственного рождения. Пепе, что есть сил погоняя лошадь, приблизился к месту соединения. С немыслимой ловкостью он вынул ноги из стремян и встал на седло, одной рукой удерживая поводья. Луиза охнула, и в тот же миг раздался выстрел. Пепе кубарем покатился вниз по еще пологому склону. Чья-то лошадь мощным скачком перемахнула через тело, едва не переломив ему хребет. Если только он был еще жив.
Девушка не успела разглядеть, откуда стреляли, но Алонсо был опытным налетчиком. Со сдавленным криком, едва различимым в нарастающем шуме колес, кто-то выпал из окна-бойницы следующего, восьмого вагона. Его мгновенно затянуло под колеса; кровь брызнула веером, обдав коней и лица тех, кто держался впереди.
Но в том вагоне наверняка скрывались еще люди, и они подали знак. Педро, не дожидаясь, пока в небе сойдутся счастливые звезды, прыгнул на вагон и по его стене пополз к креплению. Паровоз взвыл, как раненый кит.
Позади, там, куда Луиза страшилась обернуться, началась пальба. Ей стоило бы вернуться, но почему-то именно это место, эти куски черного железа не давали ей покоя. Здесь должна была решиться судьба всего налета. Она не могла повернуть назад. Там были Вендель и Нильс, и она верила в них.
Приметив, как из окон снова тянутся к отряду дула, Луиза вскинула руку с карабином и выпустила в их сторону короткую очередь. Ей стоило бы поберечь патроны, но страх неудачи оказался сильнее благоразумия. Лошадь под Луизой покрылась мылом, но девушка никак не могла пощадить ее.
Чем выше взбирался поезд по Сан-Эстебану, тем светлей становилось вокруг. Педро наконец добрался до сочленения и стальным клювом ключа взялся за штырь, вбитый между двух раскачивающихся колец. Он должен был успеть, до вершины еще далеко. Алонсо стрелял, то и дело попадая в цель: этот старик не нуждался в новомодном оружии, его пули никогда не пропадали зря. Луиза изо всех сил старалась равняться на него, чтобы не быть обузой.
Именно поэтому она ненадолго выпустила из поля зрения борьбу Педро с механизмом, а когда вновь поравнялась с ним, то не удержалась от вскрика: охранник в синей униформе душил мужчину, передавив шею его же ключом. Она услышала – не могла, не могла, но услышала – омерзительный хруст, и Педро повалился на решетчатый пол. Охранник отряхнул руки и полез на крышу вагона.
А поезд все несся к вершине, и солнце все ярче светило им в спины. Когда состав перевалит за пик, все станет бесполезно: его скорость только возрастет, тогда им будет нипочем не отделить вагоны. И жизни людей Белого Дьявола пропадут напрасно.
Она оглянулась и увидела, что помощи ждать неоткуда. Даже Алонсо переместился туда, где шла битва. Тогда девушка подтянула поводья и повела лошадь так же близко от несущегося состава, как Пепе и Педро до нее. Уна уже выбивалась из сил – она больше не сможет удерживать темп. Луиза отпустила стремена.
«Так будет лучше». 
Несмотря на неловкость, ей все же удалось вцепиться в перекладину под окном вагона, а ноги, повиснув на несколько мгновений, одна за другой нашли пристойную опору – по ней же карабкался Педро. Кобыла быстро отстала, и Луиза уже не могла разглядеть ее позади. Ветер отбросил шляпу на плечи, оставив болтаться, и растрепал, расплескал отросшие волосы.
У девушки заложило уши от близкого грохота механического сердца. Весь поезд был этим неумолимым биением.
«Только бы не приключилось судороги», – крутилась в голове нелепая мысль, пока она переставляла руки и ноги, понемногу приближаясь к цели. Карабин мешался, все время со скрежетом цепляясь за металл.
Наконец ей удалось достигнуть края и шагнуть на решетку, где, чуть подрагивая, лежало вниз лицом тело Педро. Луизе пришлось перешагнуть через него, и внутри все похолодело. Тот же инструмент, которым Педро пытался высвободить соединительный штырь и которым ему сломали шею, лежал возле трупа. Солнечные лучи коснулись мертвого лица, подсветив багровые следы на коже.
Вершина совсем близко.
«Сейчас».
Она ухватила неожиданно тяжелый ключ и подцепила им круглый набалдашник штыря, вблизи напоминавший головку гигантской шляпной булавки. Вставший на место после последней попытки, он вновь заходил, зашатался в гнезде из двух огромных колец.
Руки напружинились до предела, на лбу выступила крупная испарина.
– Ну же! – не выдержав внутреннего напряжения, выкрикнула Луиза.
И одновременно с этим подняла глаза.
Из черноты другого вагона, того самого, восьмого с конца, на нее глядело широкое, блестящее сталью дуло. Оно поймало блик самым краем кромки и выплюнуло пламенную вспышку.
«Как Олле», – подумалось Луизе, до того как ее отбросило назад и боль тысячей мелких тварей вгрызлась ей в левую грудь и плечо.
Свинец и огонь пытались прожечь ее мякоть насквозь, прошить от кожуры до кожуры, как ягоду для сушки на нитке. Как же много было этих кровавых нитей!
«Больно! Больно!» – плакала девочка, запертая внутри. Наружу вырывались только вопли и сдавленное рычание.
Луиза подстреленной птицей билась на полу рядом с трупом, хваталась за грудь, расцветавшую черными влажными маками сквозь синюю ткань.
Стрелявший подошел ближе, уже не опасаясь ее, и стал ногами подталкивать девушку к краю. Из последних сил она вцепилась в куртку Педро и застонала. На губах Луиза чувствовала собственную соленую кровь.
– Падаль, – прошипел человек и одним мощным толчком спихнул с решетки оба тела.
Солнце коснулось вершины Сан-Эстебана, когда локомотив с облегченным гудком перевалил за нее и понесся вниз по склону, ускоряясь, ускоряясь, ускоряясь…

***

Моя звезда, найди меня в пыли, 
Свети мне свыше, путь мне укажи; 
Как ни взгляну в ночные небеса, 
Ты вечно там, как матери глаза… 

Строки давно позабытой колыбельной настигли Луизу во мраке. Она звучала внутри, но пела незнакомка. Кто бы это ни был, точно не герцогиня Спегельраф. Не Эмилия. Не мать.
Спустя пару минут девушка поняла, что пела она сама. Верней, шептала растрескавшимися губами. А внутренний голос, чистый, сильный, выводил ноту за нотой в гулкой, как чугунный котел, голове.
Она попыталась открыть глаза, но веки ссохлись, будто запечатанные песком.
Она подвигала сначала одной, а потом и двумя руками и поняла, что обе они по крайней мере надежно крепятся к телу.
Луиза помнила, как после падения с поезда катилась в обнимку с мертвым Педро, пересчитывая камни спиной. Спина тоже об этом помнила, отозвавшись эхом пережитой боли. Чуть позже Лу видела белое небо, хотя ей казалось, что прошло много часов и уже должна была наступить ночь. После неба была тьма.
– Какая живучая, – по-иберийски забормотал кто-то рядом. – Прямо степная лиса. Отстрели ей лапу – поскачет на трех.
– Пи-ить… Прошу… – Девушке удалось шевельнуть губами и выдавить из себя пару слов на смутно знакомом языке.
Ее голову грубовато приподняли за затылок, в рот уткнулся край глиняной миски.
– Ты будешь должна мне спасибо. Большое булькающее спасибо, – продолжал шепелявить бесполый голос, пока она пила теплую воду с привкусом мела. – Пришлось поковыряться в тебе как следует, но, думаю, я вытащила все дробинки. Будешь как новенькая, только сиськи рябые, как сырная голова, – мерзко захихикал некто. – И крови потеряла всего ничего. Молодое тело, молодая кровь, бежит быстро, а сворачивается еще быстрее!
Когда посуда опустела, у лица девушки оказалась затхлая мокрая тряпка, которой ее бесцеремонно утерли.
– Если бы не бинтовала грудь туго, кормить бы тебе птиц своим сочным мясом. Кабы не бинты, вся бы изошла на нет.
– Вендель, Нильс… Где они?
– Кто-о? – протянул голос издевательски. – Не дело девке с мужиками таскаться. Еще и с двумя сразу.
– Опять за свои шутки, змея старая!
Пока Луиза пыталась поднести трясущиеся руки к глазам и протереть их – левое плечо саднило, – раздались тяжелые ухающие шаги подкованных сапог. Девушка принялась расцарапывать уголки глаз, пытаясь увидеть происходящее. Эти люди были ей чужими, а значит, они были опасны. Меньше всего Луизе хотелось оставаться незрячей.
Наконец ей удалось открыть веки, и солнце, заливавшее комнату, резануло по глазам. Проморгавшись, Лу увидела старуху с ее синей расшитой курткой и иголкой в смуглых руках и молодую иберийку в мужской одежде. Мелкие черные кудри женщины были собраны в пучок, по размеру едва уступавший самой голове. Она то и дело смахивала со лба выпадающие пряди и хмурилась, отчего на бронзовом лбу отчетливо проступали тонкие морщинки.
– Не обижайся на Хуану. У нее поганое чувство юмора.
Старуха усмехнулась, не отрываясь от шитья. Девушка помолчала, подбирая слова.
– Хорошо. Я…
– Вижу, ты такая же, как я, – заявила иберийка, присев на край узкой кровати, где лежала Луиза. – Ты невеста мертвеца. Поэтому давай сразу начистоту – не вижу причин держать тебя в неведении. – Она закинула ногу на ногу и продолжила, глядя прямо и открыто: – Мы наблюдали за вами. Строго говоря, северный склон Сан-Эстебана – наша территория. Белому Дьяволу не следовало сюда соваться. Но у нас оставалась надежда, что он по-прежнему сообразительный малый и не станет переходить черту.
– Он и не стал, – прохрипела Лу, подтягиваясь на локтях, чтобы сесть. Грудь болела неимоверно, на свежих бинтах гранатовым соком проступала кровь.
– Не стал, – подтвердила бандитка, закатив темные глаза. – Когда стало ясно, что все кончено, он бросил мертвых на съедение воронам и ускакал на восток. Он бросил тебя.
– Вендель думал, я мертва. Или отстала. – Луизе удалось сесть, но теперь вся она обливалась потом от этих усилий. – Он не мог…
– Откуда тебе знать, о чем он думал, – парировала иберийка. – Он мужчина, и в голове у него ветер.
– Прежде всего он мой брат.
– О-о… – протянула незнакомка и замолчала.
Старуха снова захихикала со своей скамейки в углу; блеснула и скрылась в тени серебряная игла. Луиза огляделась. Она была в хижине, похожей на дом Доротеи и Венделя, только гораздо беднее и грязнее. В высоко прорезанных окнах светился полдень.
– Как бы то ни было, нам известно об ультиматуме Мартинеса. Если ты не знаешь, где твоя банда, тебе некуда возвращаться.
– Я знаю.
– Это хорошо, – с сомнением ответила женщина. – Но ты подумай, стоит ли оно того.
Луиза хотела снова возразить, но иберийка властно прервала ее:
– Тяжело быть единственной женщиной в банде, мне ли не знать. Еще и у Белого Дьявола. С ним ты обречена. Сейчас ты отделалась испугом и несколькими мелкими шрамами: у того, кто стрелял почти в упор, косые либо глаза, либо руки, и из всего заряда тебе досталось только восемь дробин. Но сегодня ли, завтра или через месяц – ты и твоя последняя пуля встретитесь лицом к лицу. Свидание будет коротким, – она хохотнула. – Мы видели, как ты взбиралась по поезду. Это было глупо, но отважно. Ты ведь понимаешь, что они бросили тебя уже тогда?
Ответить было нечего. Когда она предприняла самоубийственную попытку отсоединить вагоны, вокруг не было никого из ее товарищей. Луиза осталась совсем одна, пока они отвечали огнем на огонь далеко позади.
– В нашей банде, кроме меня, еще две женщины. Мы умелые, ловкие и чрезвычайно опытные.
– Я замужем за смертью, почитай, сорок лет, – невпопад вставила старая Хуана.
– Если не хочешь болтаться в петле с остальными, я переговорю с нашим главарем, Алешандро из Павао, и он примет тебя.
Невеста мертвеца поднялась на ноги и отряхнулась, будто от пыли. Но Луиза знала, что в Иберии так отгоняли чужую неудачу.
Когда женщина направилась к выходу, Лу окликнула ее:
– Какой сегодня день?
Иберийка назвала дату. Это был последний день, когда банде Венделя следовало убраться из города. Луиза провела в забытьи больше суток.
Несмотря на боль в ушибленных ребрах, саднящее чувство в плече и грызущие раны в мягкой плоти груди, Луиза чувствовала, знала животным знанием, что обязана вернуться в Фиеру. Хоть на пару часов. С ней было еще не кончено. К тому же ей не понравились слова незнакомки о виселице.
– Сколько отсюда скакать до Фиеры?
– У тебя горячка, – отмахнулась бандитка.
– Сколько?!
– Если сядешь в седло прямо сейчас, – блеснула оскалом та, – доскачешь к полуночи.
– Я поеду…
Какое-то время женщина наблюдала за неуклюжими, болезненными попытками Луизы подняться с кровати.
– Знаешь, я передумала. Поезжай. Я не стану просить за тебя Алешандро. – Улыбка любопытства сменилась легким презрением. – Ты слишком глупа.
– Аха-ха! Молодая дура! – зашлась визгом Хуана. – Будет мертва к утру!

***

Только к вечеру Луизе удалось победить головокружение и встать на ноги твердо. Стоило ей расходиться, бинт снова намок, но она набросила поверх рубашку, заправила ее за пояс и укрепила корсажем. На нем, к слову, не нашлось ни отметины.
Хуана была странной женщиной. Она осыпала девушку сотней насмешек, одна ядовитее и оскорбительнее другой, но подала умело очищенные от крови вещи и куртку с Санта Муэрте – восемь крохотных заштопанных отверстий, шесть на груди, два на левом плече. Да что там! Хуана даже напоила ослабевшую Луизу похлебкой из бобов и тощего петуха – в бульоне обнаружилась синеватая жилистая лапа с когтями – и дала в дорогу несколько абрикосов. Все это – не переставая костерить ее на все лады.
Девушке все же пришлось идти на поклон к Алешандро. Тот отказался давать лошадь в долг под честное слово, но согласился на обмен. Так ему остался Луизин карабин с почти полной лентой патронов, а к ней перешла серая кобылка в яблоках, с прогнувшейся от нелегкой жизни спиной, но с добротной упряжью. Оружие в этих землях было твердой валютой, а попросту грабить ее не стали из уважения к Венделю.
Она скакала долгие, бесконечные часы, ориентируясь по знакомым взгорьям и луне, что неторопливо ползла по небу. Ехать вдоль железной дороги Луиза не рискнула. Время от времени ей приходилось пускать лошадь шагом, а то и вовсе останавливаться, когда боль становилась особенно яркой. Тогда она стискивала на груди полы куртки, зажмуривалась и считала до ста. Считала и благословляла тугие бинты, которые давно приноровилась использовать вместо нижней сорочки и прочих конструкций. Под конец пути она едва не заблудилась, перепутав дорогу. Но все же Лу удалось заметить очертания мельницы, стоявшей на отшибе, и по ней девушка нашла поворот от большака к Фиере.
Город спал – тревожным сном, словно в любой момент мог очнуться от лихорадочного кошмара и вскрикнуть, заметив на своей земле чужака. Таким чужаком была Луиза Спегельраф.
К счастью, дом Венделя находился не в центре. Вором в ночи она проникла в окно своей комнаты и осмотрела остальные.
Уютное жилище не просто опустело – здесь все было перевернуто вверх дном, будто после обыска. В гостиной валялись разорванные мантильи, посуда была перебита, а несколько досок выкорчеваны из пола.
Луиза спохватилась и перепроверила тайник Венделя в полости потолочной балки над их кроватью. К счастью, его так и не нашли. Там было две тысячи песо, скатка гульденов и шестизарядный револьвер. Недолго думая, она засунула его за пояс, а деньги спрятала в сапог. Брату они еще пригодятся. Да и ей не помешают.
«Должно быть, он увел Доротею в горы сразу после фиаско с поездом, – рассуждала Лу. – И она не успела собрать все рукоделье. А сам он так торопился, что забыл про тайник».
Все это звучало неубедительно даже у нее в голове: для Доротеи не было ничего дороже ее невесомых нитяных шедевров, а Вендель ни за что не оставил бы именной револьвер. Но Луиза заставила себя успокоиться и не думать о худшем исходе.
Среди оставшейся одежды невестки она отыскала красную льняную рубашку с кружевом, черную юбку, жилет в золотистой тесьме и с трудом надела поверх собственной одежды. Вещи Доротеи и так были ей маловаты, а теперь и вовсе трещали по швам. Куртку с вышивкой Луиза вывернула подкладкой наружу, а штаны закатала повыше, чтобы не высовывались из-под подола.
Наконец взглянув в треснувшее зеркало, Лу чуть не расплакалась: девушка никогда не считала себя хорошенькой, но с размашистыми ссадинами на лбу, синяком под глазом и ободранным до крови ухом она выглядела ужасно. Справившись с минутной слабостью, Луиза подняла с перевернутого плетеного кресла последнее, почти законченное творение Доротеи и завесила им лицо. Альгуасилы будут разыскивать невесту мертвеца, а увидят простую горожанку в траурной мантилье. Такая особа не вызовет подозрений.
Она проверила еще несколько тайников, менее хитроумных, но те были пусты.
Покончив с приготовлениями, Луиза на минутку опустилась в кресло из лозы, чтобы передохнуть, и сама не заметила, как забылась тяжелым сном.
А город просыпался. Распахивались яркие ставни и двери, разжигались очаги, поднимался хлеб и в жестяные ведра били струи молока. Народ выходил на улицы.
Девушка очнулась, когда со стороны главной площади – убогого пространства посреди рынка, чьим единственным украшением была белая пожарная колокольня, – зазвучал набат.
Она выскользнула через заднюю дверь, пробралась через опустевшие соседние дворы и узкой улочкой незаметно влилась в людской поток. Луизу не оставляло чувство, что она не только опоздала, но и не сможет ничего с этим поделать. Ее не узнавали под узорным покровом даже те, с кем она прежде виделась каждый день, а сама Луиза ни с кем не хотела встречаться взглядом. Вокруг шептались. Девушка старалась забыть, вырвать из памяти с корнем проклятый иберийский язык, чтобы не понимать их пересудов. Ноги несли ее вперед, а чужие плечи, руки, животы и спины подталкивали навстречу неизбежному. И каждый шаг был тяжелее предыдущего.
На площади, куда несло ее течение, возвели помост с перекладиной. Доски были свежими, едва оструганными. Пустой пока помост окружали альгуасилы в светло-песочной форме. Их кокарды отливали золотом на солнце.
По толпе, как по морю, то и дело пробегали рябью брошенные кем-то фразы.
«Поделом…» 
«Хватит терпеть!» 
«Такой молодой» 
«Благодетели» 
«Вздернуть!» 
«Уведите детей» 
Луиза прикрыла глаза, покачиваясь в едином ритме со всей Фиерой. Она боялась расслышать имена, хоть одно из них, и в то же время отчаянно этого хотела, потому что неизвестность разъедала сердце.
Колокол на пожарной башне ударил снова.
На постамент вышел алькальд и с ним два барабанщика в форме альгуасилов. Они несли инструменты на шее, отбивая мелкую дробь.
Сеньор Мартинес подошел к краю возвышения и замер, расставив ноги в блестящих черных сапогах и заложив руки за спину. Вместе с ним замер каждый на площади. Убедившись, что все лица обращены к нему, он заговорил:
– Я всегда старался быть вам отцом. Суровым, но справедливым. Жестким, но милосердным. Однако чем больше милосердия я проявляю, тем большей подлостью мне отвечают! Наш город все еще довольно мал, а потому я уверен – вы знали, как долго я терпел бесчинство банды Белого Дьявола, – Мартинес возвысил голос, но в нем звучала фальшь дурного трагика.
«Ты драл с нас три шкуры! – мысленно выкрикнула Луиза. – Подлец, ты озолотился на нашей крови!»
Но вслух не посмела и пискнуть. Что она с одним револьвером против армии альгуасилов?
– И наконец мое терпение лопнуло! Также вы знаете, что я дал десять дней – не сутки и не трое, как другие алькальды, – на то, чтобы ублюдки очистили наш город! И чем же, спросите вы, отплатили мне эти паршивые свиньи?!
Вибрирующий гул снова пронесся по рядам.
– Напоследок они решили ограбить, обобрать нашего благодетеля, сеньора Милошевича, который принес жизнь в маленький городок, проложив железную дорогу! Он дал вам рабочие места, а вашим детям – будущее! – Мартинес начал мерить шагами платформу, время от времени оглядываясь на солдат. – Они считали, что могут забрать его деньги, убить его людей и остаться безнаказанными!
Толпа вскинула кулаки и восторженно завопила.
– Но пощады больше не будет!
Луиза сжала пальцы до боли.
– Я, Сильвио Мартинес, положу конец разбою на своей земле! И я выполню волю сеньора Милошевича.
Он взмахнул рукой, и барабанщики снова начали отбивать угнетающий ритм.
– Ведите преступников! – алькальд вскрикнул так пронзительно, что голос сорвался на визг.
Люди тянули шеи, чтобы разглядеть конвой первыми и передать новость стоявшим позади. Но Луиза смотрела на помост, и только на него. Вбирала взглядом, как на перекладине закрепили три толстых веревки с заготовленными петлями; как подставили три табурета; как победно смотрел на это Сильвио. Все это останется в памяти Луизы до ее последнего часа.
Как и лица Альфонса, его жены Марсии и бледной простоволосой Доротеи, ступивших под виселицу. Солдаты заставили их встать на табуреты, накинули на шеи и подтянули петли.
Алькальд приблизился к ним и поравнялся с мужчиной, который явно был все еще болен.
– Альфонс Хименес! Ты обвиняешься в бандитизме, грабежах, многочисленных налетах и убийствах на земле Кампо де Фиера. – Шаг вперед. – Марсия Хименес! Ты обвиняешься в пособничестве бандитской банде и укрывательстве одного из ее членов от закона!
– Она ведь его жена, – крикнул кто-то из горожан.
Возражение подхватили. Не для того ли люди клянутся идти по жизни вместе до самого конца, чтобы защищать и поддерживать друг друга на любом пути?
– Таков закон!
Гомон стих, стоило солдатам взяться за ружья.
«Запуганное стадо!» 
Луиза под вуалью глотала обжигающие слезы, но заставляла себя смотреть. Смотреть, чтобы ненавидеть.
– Доротея Спегельраф, – с особым удовольствием провозгласил алькальд. – Доротея Спегельраф, ты обвиняешься в пособничестве банде Белого Дьявола и укрывательстве ее главаря от закона! За все ваши преступления ответ один – казнь через повешение.
– Смерть им, – завизжал какой-то старик. – Смерть!
И толпа подхватила, будто не было у них до этого ни сомнений в справедливости, ни сожаления о судьбе безвинных женщин.
– Привести приговор в исполнение, – рявкнул Мартинес.
Солдаты одновременно выбили табуреты из-под ног осужденных. В этот миг они перестали существовать. Это были уже не Марсия, грациозная танцовщица, не Альфонс, любивший анекдоты про жадных берберов, не чудесная, добрая Доротея, с ее переливчатым смехом и золотыми руками.
Нелепо, страшно дергая конечностями, болтались в петлях безымянные марионетки.
И Фиере нравилось их кукольное представление.

#15. Буйство драконов

На изогнутую крышу беседки падал снег. Его крупинки, дробные частицы великого целого, были сродни пуху птиц, расщепленному по тонкому древку пера на доли, которым набивают невесомые перины и подушки. Снег шел беззвучно и слышимо одновременно – листья, что еще оставались на ветвях деревьев, блаженно вздыхали под прикосновениями его легких холодных пальцев. Юстас завороженно наблюдал это чудо подвижности в замершем императорском саду.
Несмотря на закружившую его жизнь атташе при олонском дворе, полную острых событий, он никогда прежде не испытывал умиротворения, подобного этому. Он сумел разглядеть единственный миг в их череде – и теперь боялся спугнуть его неловким движением.
Пхе Кён не прерывала такие минуты созерцания, ведь именно она научила его этому, не наставляя, но мягко направляя его взгляд и слух. Она не произносила ни единого лишнего слова, но Юстас чувствовал: они дышат и мыслят в унисон.
Она сама была подобна зимнему саду своей черно-белой красотой и изяществом. Как след кисти, выводящей на рисовой бумаге легкий, лаконичный, бесконечно мудрый в своей завершенности иероглиф; как тонкие ветви сквозь занавесь снежных крупиц.
В тот день они взяли с собой все необходимое для скромной чайной церемонии. Пузатый чайник из неокрашенной ринской глины был укутан в красное одеяло, расчерченное желтыми ромбами стежков; маленькая круглая жаровня с поющей водой – прислушайся, торопливый путник, и услышишь, что у воды много голосов, когда жар пронизывает ее; легкий берестяной цилиндр, наполненный сухими листьями, и две простых белых чашки без ручек – такую только обхватить ладонями, сначала обжигаясь, а после впитывая руками живительное тепло и вбирая чайный запах.
Пхе Кён заметила, что Юстас смотрит на нее так же, как за секунду до этого наблюдал за падением и таянием снежинок на глади рукотворного пруда, где круглый год не замерзала вода. Переводчица изогнула губы в полуулыбке.
– Рыбьи глаза, а после – жемчужные нити, – многозначительно пропела она по-олонски. – Уже скоро.
Юстас кивнул. Это было не первое их чаепитие, и он знал, что так называют «ступени воды», стадии ее закипания. Замысловатые метафоры описывали размеры пузырьков воздуха, стремящихся от дна к поверхности.
Он чуть поежился. За долгим созерцанием, освобождавшим его неутомимый разум от всего, он не замечал ни прохлады, пробиравшейся под складки стеганого и расшитого треугольниками халата – подарка одного вельможи, – ни затекших от сидения на коленях ног. С памятной аудиенции в «Доме Цапли» ему приходилось сидеть в этой позе довольно часто, и на смену неудобству пришла запоздалая привычка.
– Что ты выбрала сегодня? – Юстас говорил медленно, тщательно копируя подслушанные интонации, колебания тона и характерное олонское придыхание.
Пхе Кён лукаво дрогнула ресницами и покачала головой:
– Пусть мой выбор окажется сюрпризом, я хочу испытать тебя. – Она открыла берестяную шкатулку с чаем и погрузила в нее продолговатую деревянную лопатку. – Закрой глаза и не подсматривай.
Юстас покорно смежил веки, вслушиваясь в шорох ткани и сухих листьев, шепот снега и томный плеск гладкобоких бледно-золотых карпов у поверхности воды в теплом пруду.
Он бы с радостью остановил этот час, пусть даже не час, а лишь секунду, внутри янтарной капли. Но подобное недоступно никому из смертных.
Андерсен никогда не был взбалмошен или суетлив, олонский уклад соответствовал его ощущению мира и привносил в его жизнь цельность, завершенность. На тридцать пятом году от рождения Юстас будто отыскал свое место, нишу, которой подходил всеми своими неровностями.
Если бы не несколько раздражающих, колючих, ядовитых «но», о которых он не желал думать. Не в этот час, не в этой беседке.
Чем яростнее мы пытаемся удержать неуловимое счастье, тем скорее оно ускользает, мазнув плавником по жадной руке.
– Держи, – вырвал его из размышлений мелодичный голос Пхе Кён.
Он принял из ее рук чашку, степенно приблизил к лицу и глубоко вдохнул.
– Осенний. Свежий, года не пролежал. – И быстро глянул на нее, как мальчишка, жаждущий одобрения за верный ответ.
Переводчица чуть кивнула и сделала крохотный глоток из своей чашки. Андерсен последовал ее примеру.
– Что еще?
– Жасмин. – Юстас снова прикрыл глаза, чувствуя на языке обволакивающую, нежную горечь мертвого цветка.
– Тебе нравится?
Так легко ей давалось обращаться к нему на «ты», которое на ее языке значило гораздо больше, чем на его родном. Каждый раз эта крохотная деталь заставляла Юстаса замирать и вслушиваться, но он не подавал виду, как волнует его эта словесная близость.
– Безусловно, – чопорно произнес он. – Изысканный купаж, бережное обращение и соответствующая атмосфера. То, чего не встретишь в Кантабрии. Там чай если и подают, то использованный несколько раз, высушенный и перемолотый, безвкусный или горький, как дешевая микстура.
Она тихо рассмеялась, будто упали на покрывало три стеклянных шарика.
– А я ведь говорила, что обращу тебя в свою веру!
– То, что я оценил прелести традиционного олонского чаепития, не значит, что я отрекусь от хорошего берберского кофе, – шутливо возразил Юстас, любуясь черешневым блеском ее глаз.
– Кофе прямолинеен. – Пхе Кён сняла с чайника теплый колпак и налила себе еще полупрозрачной жидкости. – Как желание выжить любой ценой.
Ее лебединые руки порхали, выводя узор в морозном воздухе.
– Чай же подобен любви. Мы влюбляемся, лишь чувствуя его аромат, и наши сердца замирают. Мы делаем первый глоток, пробуем тонкие оттенки вкуса, и он волнует нас, обжигая. Чем ближе дно чашки, тем холоднее становится напиток, и чувства угасают. А ностальгия – как послевкусие, сладость и горечь на небе и в памяти…
Между ними легким паром повисло молчание. Не напряженное, вызванное неловкостью, неуместным словом или жестом. То было безмолвие полного согласия.
Когда на дне чашек, расписанных журавлями, осталось лишь несколько капель, уже совсем холодных и замутненных мелким травяным сором, они вновь встретились глазами. Оба знали – час покоя окончен. Пора возвращаться на поле боя.
Пхе Кён поднялась с покрывала, придерживая многослойное синее платье, и обулась в замшевые туфли. Юстас спустился с помоста и подал ей руку. Вести себя галантно здесь получалось так легко, будто это всегда было в его натуре.
Они шагнули на вымощенную плоскими камнями тропу и спрятали руки: Пхе Кён в муфту, украшенную замысловатой цветочной вышивкой, а Юстас – в собственные широкие рукава. Ни к чему подавать лишний повод для сплетен, которыми и так кишел, будто бродячий пес паразитами, Дворец Лотоса.
– Говорят, – как бы между прочим молвила переводчица, – почтенный Пок Чхан Ву скончался прошлой ночью. Родные заберут тело для погребения к вечеру.
– Его болезнь была довольно скоротечной. А ведь он совсем не стар.
– Действительно, еще совсем не стар. Такая жалость, что из всех его детей совершеннолетия достигла только дочь, и никто не сможет представлять эту семью при дворе.
Юстас склонил голову, почти коснувшись подбородком ключиц. Смерть одного из Драконов значила только одно – коварная Луна начала восхождение над Оолонгом.

***

– Настоящие яблоки из Хоноя, Юстас-мо. Непременно попробуйте! – Пай Вон простер над низким столиком желтую от табака ладонь с длинными посеребренными ногтями – золото было привилегией императорской семьи. – В мае вам следует посетить наши южные провинции, где яблоневые сады простираются на тысячи и тысячи ли окрест. И когда они начинают цвести… – Он закатил глаза так, что на миг стали видны только белки. – Вот где истинная красота! Все старшие семьи прибывают в свои летние дома, привозят с собой лучших художников, актеров, музыкантов и проводят приемы!
Дракон растянул рот в лукавом оскале, обнажая кривые зубы, и выверенным жестом коснулся тонких усов:
– К слову, это сезон сватовства. Может, и вам присмотреться к невестам?
Юстас понимал, что Пай Вон говорит не всерьез. Ни одна из благородных олонских семей не отдаст дочь за чужеземца. Но его это совершенно не трогало. Все сказанное ранее было не более чем пустым перезвоном латунных трубок на ветру, светской болтовней.
– Благодарю вас за приглашение, Пай Вон-мо. Если королева не призовет нас ранее, мы с Фердинандом-мо посетим этот праздник красоты.
Андерсен склонился, насколько это было возможно сидя, и взял с блюда дольку яблока, нанизанную на серебряную спицу с навершием в виде пчелы. Их только принесли, а нарезали всего за минуту до подачи – грани не успели потемнеть, а сухой воздух зимних стен вмиг напитался летним духом.
Во Дворце Лотоса было нестерпимо жарко и душно. Кроме труб с горячей водой, спрятанных в стенах и под половицами, всюду были подвесные жаровни, наполненные тлеющими углями, отчего казалось, что легкие с каждым вдохом забивает песок.
– Я почти уверен, что ваша миссия продлится как минимум до следующей зимы. – Дракон спрятал кисти в широких рукавах халата. – Особенно если принять во внимание ее главную цель, не так ли?
Пхе Кён тихо вторила голосу сановника за плечом Юстаса, чтобы он не упустил ни слова, если вдруг забудет его значение. Ее тонкая фигурка в темно-синем платье почти сливалась с фоном, только лицо молочно светилось в оранжевом угольном полумраке комнаты.
Ему стало не по себе. Юстас знал, что этот визит стоило бы нанести совместно с герцогом. Но приглашение поступило слишком внезапно, когда Фердинанд Спегельраф уже распланировал день и дал обещание посетить представление столичного театра в компании с вдовой Кин, сестрой одного из Драконов. Дальше отклонять ее приглашения, больше похожие на навязчивое ухаживание, было бы непристойно.
Андерсен понимал, к чему клонит глава семьи Пай – в их прошлые встречи он делал вид, что наживка, приготовленная Юэлян, его не интересует. Теперь же старый болван заглотил ее вместе с крючком и надеется занять императорский трон. Теперь ему мало собственных земель, мало поста министра Даров Земли, он хочет большего до такой степени, что нынешняя жизнь в роскоши и излишествах кажется ему жалкой. Все они одинаковы, когда получают надежду на большую власть, и завистливы, как девицы до чужих платьев.
– Со своей стороны я всячески поспособствую вашему долгому пребыванию в стране.
– Как и я, Пай Вон-мун. – Юстас приложил ладонь к груди, усердно изображая раболепие. – Простите, кажется, я оговорился. Олонский язык для меня все еще большая загадка.
Дракон скрипуче рассмеялся, довольный намеренной оговоркой Андерсена, приставившего к его имени императорское обращение. Как же легко обрадовать человека. Пай Вон уже казался Юстасу законченным и неизлечимым глупцом. Хотя как мог он, никогда не вкушавший истинной власти, не наделенный громким именем, незначительный, хоть немного понимать, что испытывал высокопоставленный олонец, получивший шанс забраться по золотой лестнице еще выше, на самую вершину.
Юстас не желал власти: он желал сподвигать, провоцировать и наблюдать. И ему это вполне удавалось.
– Я слышал, – чуть склонил голову Андерсен, принимая из рук служанки пиалу с зеленым чаем, – вы собираетесь навестить земли семьи Кин.
– Был такой план. В следующем месяце. – Пай Вон слегка подался вперед, раскосые, будто подернутые ржавчиной, глаза еще больше сузились, но более ничем не выдал охватившего его волнения. – Вам известно нечто, что следовало бы знать мне?
Юстас медлил. Достойный ученик своего наставника.
– Пока сложно судить. Я, как посланник Кантабрии, просто обязан оберегать потенциальных союзников от возможных… конфликтов? – Последнее слово от обратил к Пхе Кён, будто уточняя его значение. – К тому же я не хочу плодить пустых слухов…
– Значит, что-то все же есть!
Юстас склонил голову и покачал ей, проворачивая фарфор в пальцах. По внутренним стенкам пиалы плясали выведенные тончайшей кистью цапли.
– Пай Вон-мо, я не хочу обращать древние семьи друг против друга. Меня несколько нервируют попытки представителей их семейства сблизиться со Спегельрафом-мо. Они могли проведать о ваших перспективах и возжелать присвоить положенное вам себе, – Андерсен говорил медленно, будто на ходу анализируя события и тут же озвучивая выводы.
Он понимал, какой яд льет его патрон в напудренное ухо вдовы Кин прямо сейчас, в эту самую минуту.
– На вашем месте, если уж визит в их дворец неизбежен…
– …неизбежен, – тусклым эхом откликнулся сановник.
– Я бы взял с собой утроенную охрану. На всякий случай.
Остаток вечера Пай Вон был в смятении, и визит пришлось прервать, чтобы дать ему возможность самостоятельно обдумать предстоящие шаги против других Драконов.
Пасть одного кусает за хвост последующего, и так по кругу, чешуйчатым телам суждено стать ободом в колеснице, что измельчит их кости в прах. А они и не заметят, пытаясь разорвать друг друга на части, – примерно так звучал перевод последнего из посланий Юэлян. Андерсен не был силен в поэзии, да и не стремился к этому.
Спустя неделю пришла весть о двух десятках воинов дома Пай, отравившихся газом в отведенном для них доме на его землях. Трагическая случайность, ничего более.

***

По настоянию Пхе Кён он отрастил волосы. Теперь их концы доходили до выпирающего позвонка у основания шеи. Юстас зачесывал их назад и скреплял бронзовым зажимом на затылке.
Кён говорила, что знатным олонцам сложно воспринимать всерьез человека, стриженого, как опасающийся паразитов голодранец.
Вначале он посчитал подобную условность смехотворной, но вскоре привык и даже ловил себя на мысли, что новая прическа его красит. Еще более приятной мыслью было, что такой его вид нравится – мог бы понравиться – переводчице.
Фердинанд же оставался верным себе. Его извиняли и почтенный возраст, и предыдущий опыт при императорском дворе, пусть и долгие тридцать лет назад. В отличие от Юстаса, он не носил принесенных в дар роскошных халатов, гладко брился и продолжал пить кофе.
Им редко позволяли оставаться втроем без присмотра. Юстас постоянно ощущал на себе чужие взгляды, едва ли не видел, как по-звериному напрягаются уши слуг, ловя каждое слово. Беседы казались ему танцем на плитах древнего храма среди ловушек. И тем не менее он был почти счастлив.
В один из редких вечеров, когда им удалось встретиться в библиотеке без свидетелей – только он, герцог и Пхе Кён, – она вполголоса передала им, что последним из Драконов, которого следовало соблазнить троном, был министр Изящных Наслаждений. Название его сферы власти заставила Юстаса натянуто хмыкнуть. Как двусмысленно.
– Он ведает искусством, науками и обучением элитной прислуги. Вроде меня. – Взгляд Пхе Кён казался отсутствующим, но Андерсен заметил, как она поджала губы. Но, как оказалось позднее, неверно истолковал ее жест. – Есть чудесная поэма золотого века…
Она перестала приносить послания императрицы на бумаге. Слишком опасно. Вместо этого она единожды декламировала их и никогда не повторяла вновь.
Девушка прикрыла глаза, как и каждый раз прежде, и произнесла:

Изгибы лживы чешуи, 
Глаза кошачьи, сердце змея — 
Его не одолеть 
Одинокому воину; 
Ведь никогда не летал, 
Лишь по земле стелился. 

«Вот как. – Юстас погрузился в молчаливое толкование. Осторожность вытеснила желание красоваться словами. – Значит, он никогда не рассчитывал занять место императора, а потому наши посулы сразу вызовут у него подозрение. Юэлян хочет, чтобы мы убедили его вместе».
Тяжелый взгляд герцога подтвердил его догадки.
– Фердинад-мо, вам следует написать письмо, – деликатно предложила Пхе Кён. – Вы же первый атташе Кантабрии.
– Госпожа не писала, когда это все кончится? – устало отозвался патрон. Он никогда не был груб с ней.
– Яблони зацветают в мае. – Она не отвела глаз. Не намек, а прямой ответ. – Вы обязаны посетить этот праздник перед возвращением домой.
До мая оставалось четыре месяца.

***

Рен Ву откликнулся на послание позднее остальных. Задержка его ответного письма граничила с неприязнью, но Кён отметила: не стоит воспринимать это подобным образом – Дракон дома Ву славился непунктуальностью, так как вел «свободный образ жизни». Так туманно она выразилась.
Юстас отметил про себя, сколь закрытое платье она выбрала для визита в его покои при дворе – будто не хотела оставлять открытой ни пяди обнаженной кожи: стоячий воротник с медным кантом почти касался мочек ушей; рукава остриями стремились к костяшкам пальцев; ряды мелких черных пуговиц, словно перевязь с кинжалами, пересекли грудь.
Покои Рен Ву находились в одной из немногих башен. Должно быть, император благоволил «изящным наслаждениям», раз предоставил их повелителю такую высокую привилегию.
Андерсен с переводчицей зашли в новые покои герцога, чтобы вместе отправиться в логово Ву. Из его окна больше не виден был фонтан – лишь припорошенные снегом ели голубоватого оттенка.
Фердинанд Спегельраф читал, устроившись в кресле у жаровни, и будто не собирался никуда идти.
– Герр Спегельраф, герцог. – Юстас не знал, как к нему подступиться. – Мы вскоре должны быть на месте, а дворец настолько огромен, что идти не меньше получаса! Мы опоздаем.
– Если только не воспользоваться застенными подъемниками для слуг, – подхватила Пхе Кён.
– Что совершенно немыслимо и недопустимо, – закончил Андерсен.
Они кивнули друг другу. Такой вид передвижения опозорил бы всю кантабрийскую делегацию – здесь спешка считалась присущей черни, но и опоздания не приветствовались.
Герцог поднял глаза от книги:
– Я сомневаюсь в целесообразности этой встречи. – И перевернул еще одну желтоватую страницу.
Юстас покосился на Пхе Кён. Только сейчас к нему в голову закралась мысль, что она была не просто помощницей в их миссии, отряженной императрицей, посланницей и переводчицей. Она была глазами Юэлян в этой самой комнате.
Будто в подтверждение его мыслей она подала голос, слегка приглушив его:
– Вы сомневаетесь в методах госпожи?
– Я не знаком с человеком, который дает ей советы.
– Госпожа одинока в своих стремлениях, как луна в небе. Только звезды составляют ее окружение, но они слишком далеки, чтобы нашептывать. А будь они чуть ближе, то не преминули бы погасить ее в ту же секунду.
– Вот как, – сухо отозвался герцог.
Юстас видел, знал – его не убедить поэзией, которой и так было с избытком в придворных играх. Но и сам он не мог осаждать Фердинанда аргументами, предчувствуя фиаско.
– Именно так, Спегельраф-мо. Вы можете придерживаться какого угодно мнения, пока оно остается между нами. Но я должна вам напомнить, что во Дворце Лотоса вы ее милостью и ее же милостью можете отправиться на плаху. В Оолонге до сих пор рубят головы. Мы ждем вас за дверью.
На лбу и над верхней губой Юстаса выступил пот. Пхе Кён выскользнула мимо него в дверь, натянутая, как струна цитры, а он застыл на пороге, оглядываясь то на ее спину, то на герцога. Андерсен снова оказался на распутье – остаться верным своему патрону и его интуиции либо последовать приказу императрицы, чьи слова передавала самая удивительная женщина на свете. Он маялся несколько невозможно долгих секунд, пока герцог не прекратил его страдания. Потянувшись к сюртуку, он бросил ассистенту короткое:
– Выйди.
И Юстас повиновался.
Через две минуты герцог, уже полностью собранный и привычно подтянутый, закрыл тяжелую резную дверь и возглавил их маленькую делегацию, позволив следовать за собой. Будто не он только что предполагал саботировать визит к Дракону Рен. Юстас не знал, злиться ему или, быть может, бежать прочь.
С каждым днем все больше тревожных вестей просачивалось во Дворец Лотоса из предместий. Умирали солдаты, слуги, дальние родственники семей Драконов – племянницу Пай Вона нашли повешенной в детской.
Смертельный узел затягивался все туже. Андерсену не жаль было невинных олонцев, жалость и сострадание были не в его природе, но он ясно чуял запах нарастающей опасности. Чувствовал его и Фердинанд. «Старый лис» – так ведь его звали бывшие друзья и недруги?
Бежать. Забрать с собой патрона и Пхе Кён и ринуться на юг, где их никто не знает. В Александрию, на Крит… Куда угодно, где нет войны, ни нынешней, ни предстоящей. Там не рубят голов, там, в конце концов, светское государство.
Как ни странно, в этих мыслях он был спокоен, холоден, далек от паники. Юстас рассчитывал ходы и шансы и понимал, что сейчас это невозможно. Он спрятал идею о бегстве поглубже в сознание, чтобы не возвращаться к ней слишком часто, и сконцентрировался на настоящем.
Рен Ву не обратил ни малейшего внимания на их опоздание. Он вообще мало чему уделял внимание, кроме закусок на блюде перед собой и пухленькой светловолосой наложницы у себя на коленях. Та то и дело подносила к его рту длинную трубку, целиком вырезанную из зеленого камня, и поджигала содержимое ее крохотной чаши.
Дракон веселился.
Он был не моложе, но моложавее других. Пестрота его наряда резала глаз, привыкший к сдержанным тонам. Из окон приемного зала виднелся изгиб широкой реки, лежавшей в отдалении, и суда, вмерзшие в белый лед.
– Что бы там ни говорили об Оолонге в ваших краях, опиум утомляет душу, господа, – гнусаво протянул он, когда все расселись вокруг на невысоких скамейках. – А настоящее искусство должно рождаться из радости.
Он отпустил девушку, и прежде чем та скрылась за бумажной ширмой, Юстас успел заметить через фривольные разрезы платья красные следы пальцев, оставшиеся на белой коже бедер.
– В нашей стране бытует прямо противоположное мнение. – Герцог не выказал ни капли изумления поведением почтенного Дракона. Холодный дневной свет играл на его седых волосах и серебряных висках. – Кантабрийские люди искусства убеждены, что оно рождается в страдании или ярости – и только тогда способно тронуть человеческие сердца.
Они с Юстасом расположились на низких скамьях, выложенных подушками, Пхе Кён присела на циновку за их спинами: лицо опущено, ресницы касаются бледных щек. Андерсен, памятуя уроки патрона, принял позу, зеркальную хозяину покоев – согнул ногу в колене, подняв его к локтю, – и настроился на его дыхание, хриплое от дыма веселящей травы. Сам герцог так почти никогда не поступал, но утверждал, что это вынуждает собеседника довериться и расслабиться. Хотя в большем расслаблении Дракон явно не нуждался.
– Должно быть, именно ради страданий ваши писатели и певцы оперы волной хлынули в феоды год назад? – хохотнул Рен Ву, запрокинув голову.
– О нет. Мне придется не согласиться с вами, Рен-мо. Они бежали от страданий, которые сулили реформы, самовольно принятые предыдущим премьер-министром, пока мой сын был особенно болен. Он запретил почти все представления, лишил королевских художников довольствия…
– Болен был ваш премьер-министр. – Рен Ву вытряхнул сизый пепел в серебряное блюдо, прямо поверх закусок. – Мы в Оолонге высоко ценим культуру во всех ее проявлениях, и я лишь перст императора. Нам важна красота каждой детали, будь то роспись чашки, опера или то, как служанка умеет слагать пятистишия. Кстати, я вижу, вас одарили прекрасным экземпляром. Мне даже кажется, я помню ее. – Он цепко сощурился, заглядывая за спины герцога и Юстаса. – Как поклонник прекрасного, я бы ни за что не забыл такую вещицу.
Андерсен не сразу понял, что он имел в виду Пхе Кён, тихо шелестевшую по-кантабрийски. Назвал ее вещицей. Диковинкой, как вазу, перекупленную одним коллекционером у другого. И, что самое страшное, он мог помнить, кто был первой ее хозяйкой.
– Дорогая, подними личико, – промурлыкал Дракон. – Тебе нечего бояться. Ты ведь была рождена в год Змеи? – Сам точно змея, распускающая кольца, он начал шатко подниматься со своего места. Юстас не оборачивался, но чуял, как замерла, сжавшись, переводчица. – В северной провинции, где сплошные болота? Тебя продали родители-рыбаки, потому что не хотели кормить лишний рот. Ну же, подойди. Тебе нечего бояться…
Юстас хотел было проблеять что-то банальное, например, что их помощница болезненно застенчива и не стоит ее смущать, но герцог вовремя перехватил инициативу:
– Мы с Андерсеном-мо бесконечно ценим высокую культуру вашей страны и понимаем, какой вклад внесли в это лично вы. – Он приложил сухую ладонь к сливочному атласу жилета. Рен Ву будто сдулся и упал обратно на подушки, скучливо кося глазом. – И как представители государства, в котором эта часть жизни понесла большой урон, хотели попросить советов. Наша страна не менее древняя, чем Оолонг, и мы не хотим терять то, что наши предки создавали веками. Живопись, музыку, театр. Но все это чуть не погибло… В грубых руках деревенщины.
Дракон Ву выглядел рассеянным. Он фыркнул и позвонил в колокольчик, призывая служанку. Один раз, другой. Третий. Звон был пронзительным и быстро ему надоел. Никто не отозвался. Дверь, ведущая из покоев, почему-то даже не отливала светом через щель.
Пробормотав несколько тихих, но очень витиеватых ругательств, Рен Ву сам потянулся за малахитовой трубкой и принялся набивать ее новой порцией былинок из шелкового кисета.
– Единственный минус моего курения, – заметил он между делом. – Оно веселит только поначалу. А после нужно для того, чтобы поддерживать разум в обычном тонусе. А что касается Кантабрии, Спегельраф-мо, вся проблема в том, что не стоит допускать людей низкого сословия к власти. Ни под каким предлогом. Наши ученые даже полагают, что простолюдины произошли от животных без божественного вмешательства.
– До чего же любопытная теория, – процедил Юстас.
Не то чтобы его трогали вопросы происхождения человечества или проблемы равенства, как он пытался показать раньше, во времена Комитета, но его семья получила пожалованное дворянство лишь трудами его отца в Канцелярии – до тех пор Андерсены были никем. А значит, эта напыщенная ящерица в пестрой чешуе и с мутными от дурмана глазами считает его недочеловеком? И Пхе Кён тоже? Да будь она из трижды нищей семьи, перебивающейся тощей рыбой среди болот, женщины умней и утонченней он не видел.
– О, я любитель разного рода теорий. – Рен Ву закусил мундштук трубки так, что зубы клацнули о фарфор. – Но мне кажется…
Договорить он не успел.
С потолка темной птицей пикировал силуэт. Гораздо позже Юстас сообразил, что некто прятался там среди потолочных балок, уцепившись ногами за выступы, точно летучая мышь.
Он был одет сплошь в черное, даже лицо его прикрывала черная ткань, оставляя открытой лишь полоску кожи вокруг глаз. Незнакомец был на удивление низкого роста, будто ребенок или карлик.
Рен Ву завизжал, сходу взяв диапазон кастрата. Юстас не сразу понял причину его ужаса, лишь когда человек в черном неуловимым движением отправил в полет несколько крохотных лезвий, срубивших верхушки четырех свечей, и одним махом опрокинул жаровню, угли которой покатились по навощенному полу. Пхе Кён вскрикнула и быстро поползла к дальней стене, путаясь в платье. Герцог тоже оказался проворным и метнулся в другую сторону. И лишь Юстас застыл там же, где и был, пригвожденный не страхом, но изумлением.
В руках у незнакомца так же незаметно и зловеще быстро очутилась длинная цепь с шаром на одном ее конце. Рен Ву, испустив еще один вопль, бросился к дверям и принялся рвать на себя бронзовые ручки, но те не поддавались. Двери были заперты снаружи. Черный человек не бежал за ним, но приближался мягко, медленно, как хищник, маятником раскачивая цепь. Так гадюка покачивает головой перед броском.
Он не был похож на воина, но двигался как боец. Как убийца. Юстас никогда не видел ничего подобного.
Наконец он начал раскручивать цепь. Теперь Юстас видел, каким тяжелым был шипованный стальной шар на конце. Снаряд несся, как метеор, со стоном рассекая воздух над головой незнакомца, а сам он не отрывал взгляда от мечущегося по комнате Дракона.
Рен Ву кидался то в одну, то в другую сторону, не прекращая по-бабьи голосить и звать охрану. Вот только откликаться было уже некому. Пестрые лоскуты одежды, все эти щегольские шелковые шарфы развевались за ним, следуя каждому движению хозяина и делая его похожим на карнавальное чучело.
Шар пушечным ядром просвистел в сторону сановника и шипами размолол часть колонны, за которой тот прятался. Посыпались известка и осколки красной эмали.
Юстаса вывел из ступора тонкий испуганный голос Пхе Кён, и он, пригнувшись, побежал на звук, ежесекундно оборачиваясь.
Убийца уже вернул цепь в прежнее положение и вновь прицелился в министра Изящных Наслаждений.
Одним броском Юстас очутился за перевернутой на манер баррикады скамьей, больно приложившись о ее край ребрами. Пхе Кён подтащила его к себе и горячо зашептала прямо в лицо:
– Он пришел за ним, слышишь?! Только за ним!
Но Андерсен не мог просто закрыть глаза и дождаться, пока наемник сделает свое дело. Ему нужно было знать, где тот находится, куда направляет смертоносные шаги. Он высунул голову из укрытия.
Черный человек вновь послал свое страшное оружие вперед, и оно вонзилось в стену прямо у плеча сановника. Тот уже не кричал. Только дышал громко, сипло, так что грудь под слоями одежды ходила ходуном. И снова кроликом метнулся вдоль стен, вдоль шелковых обоев, расписанных тиграми, терзающими обнаженных красавиц.
Тут Юстас понял: захоти убийца, в один миг снес бы Рен Ву голову, так что и лоскут кожи не удержал бы ее на шее. Он играл со своей жертвой в косого охотника, наслаждаясь ее страхом. Или же так приказал тот, кто ему заплатил.
Зверем припав на три конечности, для равновесия опустив руку на пол, убийца не прекращал вращения цепи. Потом, будто цирковой акробат, поднял к потолку одну ногу, позволил цепи обвить ее и тут же выпутался из ее объятий. Цепь стрелой пролетела в сторону Рен Ву, захлестнулась вокруг его шеи и намертво вонзилась в стену.
Сановник вцепился в стальную удавку когтистыми пальцами и попытался ее ослабить, но лишь разодрал кожу в кровь.
Убийца же принялся наматывать остаток цепи на локоть, будто она была обычной веревкой, а он сам – работягой на верфи. И шаг за шагом приближался к министру. Когда до Рен Ву осталась всего пара шагов, он рванул цепь на себя.
Голова Дракона безвольно повисла.
Юстаса прошиб холодный пот, он закрыл голову руками и ничком опустился на пол. Ледяная ладонь Пхе Кён тут же легла ему на затылок.
Он тоже был убийцей. Он убил ни в чем не повинного полицейского. Застрелил его из пистолета. Но стрелять самому и смотреть, как убивает другой человек, – это совсем разные вещи.
Как позже сказал герцог, убийца ускользнул через окно.
Подмога пришла ровно через час, когда настало время смены караула.

#16. Мыло и пирожные

Зима выдалась на редкость холодной, как на задворках ледяного Йотунхейма, чего не приключалось вот уже пять лет. Последний раз такое было в год «кровавых туманов» после убийства Иоганна Линдберга, когда, продираясь сквозь занавес морозной пелены, ты не знал, на что наткнешься через пару шагов: сверкнет ли острие самодельного ножа, просвистит ли над головой осколок кирпича, ухмыльнется ли из подворотни несвежий мертвец.
Но тогда Олле был юным эмигрантом, толком не знающим языка, перебивавшимся редкими выступлениями и мелкими кражами. Теперь он сам был тем, кого опасались обнаружить в тумане. И ненавидел это.
С тех пор как безумный Стекольщик благополучно порешил себя в тюрьме, на том месте в душе, где жила надежда освободиться от долга Крысиному Королю, образовалась черная, тянущая бездна. Он бы упился до смерти, хватило бы и одного вечера, но Анхен не позволила этому случиться. Она пинала его сапогом в живот до тех пор, пока он не исторгнул из себя все выпитое. Позже Миннезингер с неохотой признал, что это было глупо и малодушно – и уж точно совсем недостойно большой сцены. Но поблагодарить напарницу язык так и не повернулся – увлекшись, она сломала ему два ребра.
К тому же действовала Анхен вовсе не из симпатии или человеколюбия. Она не справилась бы с деньгами Гауса в одиночку и боялась. Одна маленькая крыса не сможет выстоять против стаи стервятников. Две же могут встать спина к спине, даже если не выносят друг друга.
Ян не солгал им с Анхен, и уже спустя три недели после их первой встречи запустил на улицы Хестенбурга зеленые реки иберийской дряни. Из кхата лепили комочки размером с фасолину и заворачивали в маленький конвертик.
Если бы вам удалось поймать кого-то из мелких попрошаек, схватить его за ногу да потрясти вниз головой над брусчаткой, из его карманов тут же посыпались бы плоские квадратные сверточки, разлетелись бы по камням, застряли ребром в неровных щелях. Отпустите его – и вот он ползает по земле, шаря по наледи красными пальцами в цыпках, судорожно распихивает товар по карманам нескладной куртки и бежит прочь со всех ног. Не пускайтесь в погоню, не надо. Он всего лишь зарабатывает на хлеб, а если потеряет то, что ему поручено, – ляжет спать голодным, а то и битым.
Но Ян не солгал и мелюзге. Он исправно снабжал их хоть и пустой, но горячей похлебкой, потрепанными, но целыми одежками и обувью, а также лежанкой на полу его склада, где испускала теплые волны чугунная печь с зубастой решеткой. Дети пошли бы на зов его дудки в пекло, но каждый день выползали в снежный Хестенбург.
О грошах пекарей и гончаров удалось забыть, ведь гульдены теперь текли рекой. Только в памяти Миннезингера навсегда остались их чуждо-ожесточенные лица. За ними пришли другие люди Теодора, Худшего из Худших. Таков порядок вещей.
Однако не все осталось прежним в его подгорном королевстве.
Герр Спегельраф, новый шеф полиции Хестенбурга, был не так прост. Его борьба со столичной грязью оказалась вовсе не пустым звуком, и если бы Олле ставил против брата Луизы, то проиграл бы немало денег.
Но Клемент ставил на себя сам.

***

– Шайка Хайнца распалась. – Анхен угрюмо уставилась на собственные ногти, обгрызенные до мяса – впрочем, как всегда. – Им урезали долю, и трое сцепились насмерть.
Олле запустил руку за воротник, растирая затекшую шею.
Прошлым вечером они не рискнули отправиться по домам, и им пришлось ночевать прямо в Углу, сгорбившись за столиком. Абсурд, но именно это место все еще оставалось относительно безопасным. С тех пор как они отхватили Гауса, прошло немало времени, но только теперь всем Крысам стало известно, какой лакомый кусок преподносит их команда Теодору. На них стали смотреть как на двух девиц, едва прибывших в столицу в надежде получить место горничной в хорошем доме, – страшно, плотоядно. Каждый мысленно уже делил их долю, примерял ее на себя, как содранную шкуру.
– Неужели. – Он деланно недоверчиво склонил голову набок. – Я всю дорогу считал их чуть ли не родными братьями! Какая трагедия!
Анхен, к ее чести, умудрилась со временем обзавестись броней, позволявшей ей не реагировать на шутовские повадки и выпады Миннезингера. Это сделало их общение чуть более пресным.
– Шестеро громил, не одаренных ни умом, ни даже хитростью. Я поражена, что они до сих пор могли сосуществовать.
– Времена нынче непростые, – заметил Олле. – Долги Крыс растут, а тюрьмы полнятся. Одно хорошо – за казенные харчи платить не нужно.
– Деньгами или нет, а платишь за все.
– Твоя правда, ягненок.
Час был ранний, почти все столики пустовали, ощетинившись ножками перевернутых стульев. Только в углу, что тенями скрывал лица, сидели, сдвинув головы, четверо.
– Нас скоро попытаются убить.
– Знаю, золотце.
– Что будем делать?
– Что делает нас слабее других?
Анхен явно собиралась рявкнуть, чтобы он не отвечал вопросом на вопрос, но осеклась и призадумалась, закусив отставший лоскут кожи на большом пальце.
Узкие глаза впились в щербатую столешницу, испещренную чьими-то инициалами и похабщиной, на впалых щеках пятнами проступил румянец.
– Я, – наконец выдавила она. – Мы. Я женщина, пусть даже и такая, какая есть. Да и ты, знаешь, не похож на того, кто со щелчка отправляет в Вальгаллу.
– Если только это не щелчок спускового крючка. – Он изобразил пальцами револьвер и прицелился по рядам бутылок над барной стойкой. – Бам!
Ему хотелось развеселить напарницу, но без толку. Анхен покачала головой.
– Ой не надо! С оружием может ходить и ребенок, но это не заставит бояться его всерьез.
– Значит, нам нужно внушать страх.
– А ты думал, купишь их гнилые душонки за песенку и анекдот?
Олле протянул было руку, чтобы потрепать ее по торчащим волосам мышиного цвета, но остановился прежде, чем она заметила. Анхен не Чайка, и она не друг ему. Не сестра по несчастью, не опора. Быть может, союзник, и то поневоле. Оба они мечтают только об одном – поскорей расплатиться с Теодором и покинуть это место навсегда. Он бы сразу сел на корабль до Берега Контрабандистов и принялся разыскивать остатки своей труппы в Иберии. Если только от нее хоть что-то осталось.
Он бы нашел Луизу.
Анхен, насколько ему было известно, желала скрыться в галльской провинции и начать все с чистого листа. Снова вступить в Комитет под чужим именем. Он даже знал, что она где-то раздобыла документы, где звалась Майя Вайс. Случайно узнал.
Они перестали враждовать, и то хлеб. А большего ни ему, ни ей не нужно.
– Ягненок, я и не спрашивал. Я утверждал.
– Ну и что с того? Словами нам не спастись. – Анхен стиснула кулаки. – Сколько мы сможем здесь отсиживаться? Два дня, три? Мало ли кто ждет нас за дверью, за первым же поворотом? А может, они уже подобрались к Гаусу и приставили ему нож к глотке…
– К Гаусу не так просто подобраться. А вот к нам – запросто. Соображаешь, к чему я клоню, золотце?
Она только подняла на него округлившиеся в понимании глаза, но Олле не смог отказаться от удовольствия озвучить мысль самому:
– Сколько, говоришь, громил из шайки Хайнца осталось в живых?

***

Из всех ненавистных ему людей Олле предпочитал тех, кому интересны исключительно деньги. Ты не знаешь, чего ждать от человека, жадного до славы, до свободы, до справедливости, если только это не ты сам.
Двое хайнцевских бойцов согласились быть их охранниками сразу, о деньгах уговорились быстро. Своих точек они не держали, всегда были на подхвате, из слов человеческой речи знали штук шестьдесят на двоих. Но Олле и не думал вести с ними беседы.
Чуть позже они привели еще двоих – те прослышали, что Миннезингер и Монк сколачивают шайку, чтобы держать кхат, и потянулись на запах «фиалок», бросив своих прежних командиров. Это не добавило Олле друзей, но отпугнуло злопыхателей, и он знал, что в будущем число головорезов на прикорме придется только увеличить. Неявные враги страшнее тех, кто грозит тебе расправой прилюдно.
У остальных дела шли не очень. Шеф Спегельраф отсек Крысиный доход от самых лакомых кварталов выше по холму, усилив патрули и расставив постовых на перекрестках. Особенно пострадали шайки, что обирали ювелиров и модисток, – те оснастили свои салоны тревожными колокольчиками, протянувшими провода до ближайших постов констеблей. Не подступиться.
А потому Крысы сползали все ниже, все ближе к побережью и докам, и грызлись из-за каждой галантерейной лавки.
И они начали роптать. Поначалу это было тихое ворчание, позже – пересуды, а затем и пьяные запальчивые выкрики в кабаке Угла. Куда уж ближе к монаршим ушам с рваными мочками?
Они требовали денег, выпивки, девок; они алкали крови. Крови Клемента Спегельрафа. А уж если у старой Крысы кишка тонка, то сойдет и его голова – так они говорили. Один боец, не обремененный ни долгом, ни извилинами, даже заявил, что раз уж разбой не приносит желанных грошей, то лучше податься в констебли. Наутро его нашли у подножия лестницы с горлом, раскроенным от уха до уха.
– Дай человеку хлеба и воды – он потребует мыла и пирожных, – ворчала Анхен. – Не похожи они на голодающих.
Олле только глаз закатил:
– Не тебе их судить, ягненок. Ты-то славно устроилась. Глядишь, и квартирку снимешь вместо клоповника возле рыбного рынка. – Он подмигнул. – Пахнуть будешь получше. А там и…
– Дышло прикрой, клоун. Не нравится – не нюхай. Самому-то как, хорошо спится?
– Хочешь составить компанию?! – Олле изобразил священный ужас.
– Смерти твоей хочу, – огрызнулась Анхен, побагровев. – Хорошо тебе, спрашиваю, спится, пока щенки на морозе кхатом торгуют?
Он отшатнулся, как от крепкой оплеухи.
Прежде они не говорили об этом. Старались не говорить, не замечать, отводить глаза в последний момент.
– Нет, не очень.
Олле опустил взгляд на колени, где невесомо-тощим зверьком примостилась его новая скрипка. Она была гораздо лучше прежней: вишневый корпус покрыт свежим лаком, перламутровые колки завершают медные шестерни, каждая струна с ювелирной точностью оплетена канителью, а гриф увенчан кошачьей головой. Он бы заплатил за нее полную цену, не поскупившись, но старый мастер слишком хорошо знал, чей человек переступил порог его музыкальной лавки. Именно этот случай не позволял Олле забыть, в какого пошлого подлеца он превратился, тогда как мечтал быть легендой.
Он мог делать вид, что дела Гауса – это только его дела, но каждый раз, взяв скрипку в руки, понимал – он причастен. Он, как и все, виновен.
– У меня есть на этот счет одна мысль… – протянул Олле, вытянув вперед смычок, точно шпагу. – Но тебе об этом знать не обязательно. Совершенно не обязательно.
Анхен только отмахнулась.
– Да мне плевать.
– Вот и славно.
– Да, славно.
– Тогда впредь не пытайся лезть мне в душу, золотце. Для тебя там ничего не припрятано.
Он вновь прикоснулся к смычку остро пахнущей канифолью. Хотелось занять себя чем-то. Чем-то, что не разрушает ничьи жизни.
С приглушенным рыком уличной собачонки Анхен поднялась из-за столика, щелчком пальцев подозвала одного из прежних хайнцевских громил с лицом, похожим на плохо обожженный горшок, и направилась к выходу. Теперь-то она могла позволить себе ночевать в своей постели.
– Повеселись там. – Олле приподнял котелок и помахал им на прощанье. – Но не переусердствуй, завтра большой день!
Она не ответила, а он уже не смотрел ей вслед.
Следующим вечером их ждал очередной визит к Гаусу, тем более что пора было потрясти его на предмет обещанного опиума. В конце концов, никто не тянул его за язык, не заставлял давать невыполнимых обещаний. Глубоко в душе Олле хотел причинить ему нестерпимую боль, изничтожить самодовольную ухмылку, стереть превосходство из взгляда. И знал, что еще не время.
Пока еще не время.
Он поднялся на ноги, приложил скрипку к подбородку и коснулся струн смычком. Ее форма была настолько безупречна, что казалась продолжением тела, недостающим органом. Сегодня Миннезингеру не хотелось горланить похабных песен. Зато на ум пришла старая мелодия, колыбельная, кажется. Ее напевала его мать, а ей до этого – ее мать, и далее в глубь поколений.
Слова первого куплета он помнил смутно, что-то о звезде и пути, о дорожной грязи и любящих глазах, что следят с небес. Слишком много времени прошло с тех пор, как Олле слышал ее голос. Но слова второго куплета запомнились ему на годы:

Пускай сейчас дорога впереди 
И в черный час я покидаю дом; 
Но будет встреча, только верь и жди, 
И будет миг для нас с тобой вдвоем. 

***

Миннезингер не видел ни Пера, ни Хелены, с тех пор как бесславно завершилась его карьера сыщика. Он то и дело натыкался на ее инициалы под крупными статьями в газетах. Пусть не она раскрыла личность убийцы, но он знал, что Сыскное управление Хестенбурга выделило ее и наградило за посильную помощь следствию. Видел статью с фотографией, где она стоит рядом с шефом Спегельрафом, на лацкане модного жакета – знак отличия. Как Олле и предсказывал, то дело подарило журналистке блестящую карьеру, пусть и построенную на скандале, страхе и крови. Пожалуй, она заслужила.
Он пытался писать ей на старый адрес, но фрекен Стерн переехала, и прошел целый месяц, прежде чем ему удалось передать ей записку через редакцию «Вестника Хестенбурга». На клочке бумаги, который согласился передать подмастерье печатника, уместилось только название заведения, дата и его имя. Позже Олле спохватился, что не написал время встречи, а потому был на месте с самого утра.
Прошло несколько часов, и Олле уже начало казаться, что она не придет. Но ближе к полудню дверь кофейни в сотый раз отворилась, и Хелена, несмело оглядываясь, шагнула за порог.
Заметив старого знакомого, она посветлела лицом и быстро зашагала к нему, на ходу снимая длинные перчатки.
– Герр Миннезингер! Рада встрече. – Хелена простодушно взяла его за руку и крепко сжала. – Уже не надеялась вновь увидеться. Ведь я даже не знаю, где вас искать!
– А вы этого хотели?
На улице было слишком холодно, чтобы судить, отчего так порозовели ее щеки.
– Просто… Я очень не люблю терять людей. Сразу такое чувство, будто дорогу из-под ног вышибают, камень за камнем.
– Но люди теряются в прошлом, хотим мы этого или нет.
Она стиснула пальцы до костяной белизны и присела на стул напротив.
– Пожалуй, вы правы. Иногда я думаю и веду себя как ребенок.
Слава пошла ей на пользу, придала темным глазам уверенный цепкий блеск, лоск – одежде, горделивую прямоту – осанке.
Олле знал, как странно они смотрятся рядом: сияющая чистотой преуспевающая горожанка и грязный одноглазый бандит. Он, правда, постарался не слишком смущать ее своим отталкивающим видом – чтобы прикрыть свое увечье, надел шляпу с самыми широкими полями, что удалось найти, но знал, что все без толку.
Пытливый взгляд девушки, терзаемой любопытством касательно причины встречи, пробудил в нем темную мысль, которую он давно пытался задушить в своей голове: каким увидит его Луковка, когда они наконец встретятся? Захочет ли она говорить с ним, дышать одним воздухом с тварью, изуродованной снаружи и изнутри?
Но он не станет настаивать на продолжении знакомства. Лишь убедится, что она цела и свободна. И, если она того пожелает, сопроводит Луизу Спегельраф ко двору, где ее давно ждут.
– Итак… – Хелена не могла сдержать любопытства.
– Кстати, о детях. Вы помните обстоятельства, что свели нас впервые?
За доли секунды на лице девушки отразилась неописуемая буря эмоций: замешательство, понимание и смущение, почти раскаяние.
– Помню, – пробормотала она, ссутулившись. – Я тогда хотела написать о сиротах, которых держат на складе. А потом… Стекольщик, расследование… Столько убийств! Меня наконец взяли в штат, повысили жалованье, – сбивчиво оправдывалась она. – Нам ведь за строчки платят, сначала совсем немного. Теперь статьи по заказу. И я забыла.
Олле отвернулся, когда она потянулась к расшитой стеклярусом сумочке, ожидая, что журналистка достанет платок и станет вытирать глаза. Но когда вновь взглянул на нее, обнаружил: она подожгла тоненькую папиросу коричневой бумаги и пускает мелкие колечки. Что ж, это тоже не было признаком душевного равновесия.
– Не вините себя. За этим столиком есть люди и похуже.
Хелена ответила ему дрожащей благодарной улыбкой и придвинула портсигар.
– Угощайтесь.
– Благодарю, но я берегу голос для вечернего выступления, – отшутился он.
– Тогда я куплю нам горячего шоколада. В качестве извинения за… за все.
На этот раз Олле не стал возражать.
Они обсудили погоду и городские новости, все, как предписывает хороший тон. Говорила в основном она, а Миннезингер слушал. Журналистка не задавала никаких новых вопросов, пока не принесли упоительно пахнущие парящие чашки. Дорогое лакомство.
– Итак… – вновь подступилась она.
– Давайте я расскажу все по порядку. Насколько вам известно, я служу Крысиному Королю. Должен ему уйму денег и возвращаю их, выбивая гульдены за покровительство у торговцев, ремесленников, мастеров. Грязная работенка, не прибавляет, знаете ли, ни душе, ни карману. Да еще и долг выплачивается медленно. Если бы я не перешел на дичь покрупнее, то состарился бы Крысой и в землю должником лег. А у меня нет столько времени: моих друзей он выслал из страны еще весной, и я не знаю, живы ли они. Шоколад, к слову, просто изумителен. – Олле подцепил ложкой немного сладкой массы и нахмурился, заметив взгляд Хелены. – О нет, жалеть меня не стоит. Слушайте дальше. Когда был убит шеф Роттенмайр, Теодор объявил: тот, кто принесет ему голову убийцы, освободится от долга. Я схватился за эту возможность как безумный. Вообразил себя исключением из правил. Но если таковые и случаются, то чаще всего не с нами. В то же время я наткнулся на одного перспективного дельца. Дельце его, правда, было с душком, но обещало большие барыши. Мы с фрекен, которая ныне отсутствует, взяли его под опеку. Но я знал, знал уже тогда, в первый же вечер нашего знакомства, что он замыслил. Да, я о Гаусе и его складе. Да, это он заставляет детей на улице продавать кхат. Да, я чудовище, раз брал с него деньги и ничего не предпринимал.
– И что теперь? – Хелена не поднимала на него глаз. – Зачем вы мне все это рассказываете?
– Мои дела при Крысином дворе пошли в гору. На днях я считал, высчитывал… И насчитал три месяца. Ровно столько осталось до того момента, как я полностью выкуплю свою шкуру и буду свободен. В тот же день я сажусь на корабль и покидаю этот город.
Журналистка бесцельно водила ложечкой по ободку фарфоровой чашки. Брови сведены на переносице, губы в ниточку, лицо пылает.
– Пожалуй, это хорошая новость, ведь так?
– Не совсем. К тому моменту, я уверен, Гаус успеет, так сказать, расширить свой ассортимент. Он планирует запустить огромный оборот опиума из Олона, и я ему в этом помогу.
– Простите?!
– Прощаю. Ведь вы ему помешаете.
– Ну, знаете ли…
– Пока не знаю.
– Я пишу о скачках! О приемах! И прочую светскую дребедень. А вы…
– А я – ваш бесценный информатор и проводник в сияющее будущее.
Хелена всплеснула руками и потянулась за следующей папиросой. Пару минут спустя она впечатала окурок в пепельницу и вновь заговорила:
– Я не имею никакого права вас осуждать.
– Именно.
– Прошу вас, не перебивайте. Мне есть что сказать.
Олле примирительно поднял раскрытые ладони.
– Хорошо. Положим, я неравнодушна к этой теме. Она живо меня волнует. Скажу прямо, вряд ли я усну этой ночью. И в последующие. Я не вижу другого выхода, кроме как взяться за написание статьи, за поиск доказательств, обличающих Гауса, и все будет обнародовано к Бельтайну. Понимаю, почему вы не можете обратиться в полицию, но у меня есть… некоторые связи в Сыскном управлении. Они помогут свершить правосудие. К тому же до названного вами срока я никому ничего не скажу, потому что полностью вхожу в ваше положение. И оцениваю риск.
– Благодарю. – Миннезингер склонился в сидячем полупоклоне. – Уверен, овации будут сопровождать вас годами.

***

Золотой квартал постепенно восставал из пепла. Как будто на вершине холма, где стоял дворец, разбили яйцо, и его содержимое медленно, но неотвратимо ползло вниз, покрывая камень за камнем. Здание Угла находилось на самом краю, на границе прежде благополучного мира и мира прочих смертных. Вскоре и его могло снести лавиной.
Внутри же этого внешне нелепого, вычурного дома, обильно украшенного лепными цветами и обитыми львиными головами, творилась полная неразбериха: что ни день, то драка; что ни минута, то скандал. Приближенные Теодора уже не могли контролировать то, как распадались и перекраивались шайки. Из-за хаоса несколько районов в разных частях столицы остались неохваченными. В фабричном районе стихийно образовалась новая банда из отбившихся Крыс – на ее устранение ушло две недели и десятки жизней. Олле там не было, но говаривали, что резня случилась знатная.
Когда бунт был подавлен, произошло и вовсе неслыханное. Двое из верхушки гнезда самовольно решились напасть на шефа Спегельрафа. Об этом стало известно, когда их уже схватили. Безрассудная, глупейшая попытка. Несмотря на весь их немалый опыт, они просчитались. Никто не знал подробностей, но до каждого была донесена другая весть: до суда они не дожили. Теодор позаботился о том, чтобы некоторые тайны таковыми и остались. Были то подкупленные надсмотрщики или верноподданные заключенные – не так уж важно.
Жестокость уравновешивалась только жестокостью, насилие – насилием, кровь – кровью. На короткий срок Крысы забились под лавки и только зыркали оттуда красными глазами. Хозяин все еще был способен взять каждого из них за хвост – да и откусить дурную голову.
Олле старался не вникать в детали придворных дрязг, но при этом оставаться в курсе событий. Его дело было маленьким: озолотить Теодора, выкупить свою жизнь и исчезнуть, попутно разрушив то, что построил.
С дневных вылазок Миннезингер перешел на вечерние визиты на склад Гауса, возвращался в Угол с деньгами к полуночи, исполнял пару песен, если настойчиво просили, и возвращался в свою старую комнату при доходном доме. На этом все. Он практически не встречал Крысиного Короля с той самой достопамятной ночи в городском морге, а долю всегда относила Анхен.
Иногда Олле даже начинал сомневаться в существовании Теодора. А был ли король? Или все это совокупность голов, голосов, решений и казней? Был ли он тем, кто проворачивал ключ в этой махине?
Олле как раз размышлял об этом, привалившись к деревянному столбику ведущей на верхние этажи лестницы. Представлял себе тайный совет старейших Крыс, от чьего лица говорит устрашающая кукла, когда услышал позади ухающие шаги Анхен. Она всегда ходила так, будто пыль из половиц выколачивала.
Девушка остановилась на середине пролета и кашлянула. Миннезингер не обернулся, прекрасно осознавая, что она пытается привлечь его внимание.
– Ты. Там.
– Что такое, ягненок? – Олле продолжил смотреть прямо перед собой. Ему уже почти удавалось не замечать собственный выдающийся нос: забавно, но люди с двумя глазами не видели его вовсе, а вот одноглазому он застил обзор.
– Он хочет тебя видеть, – злобным шепотом ответила она. – Сейчас.
– Не пойму, о чем ты толкуешь.
– Теодор велел тебе явиться к нему.
Он запрокинул голову и увидел Анхен висящей вверх тормашками.
– Зачем?..
– Не твоего ума дело! – огрызнулась она, но тут же осеклась. – То есть… А, заткнись! Идем, я провожу.
И она затопала по лестнице вверх, а ему не осталось ничего иного, как последовать за ней.
Миннезингер никогда прежде не поднимался на верхние уровни Угла. Даже первый этаж был доступен лишь частично – большая часть комнат стояла заколоченными, что позволяло зданию хранить нежилой вид. В основном Крысы собирались, суетились и мельтешили в подвале; их судьбы решались наверху, а свершались под полом.
Поэтому он с любопытством крутил головой из стороны в сторону, словно ребенок на прогулке в городе.
Второй этаж представлял собой лабиринт из коридоров, таких же пустых и заброшенных. Олле мимоходом толкнул одну из дверей – та была не закрыта. Потом еще одну и еще. Там, в пыльном полумраке, не было ничего выдающегося – лишь какие-то столы и коробки, хотя Олле надеялся увидеть скопище голов-болванок, на которых годы назад сшивались парики. Так, чтобы пощекотать нервы необычным и неуместным зрелищем.
Странно, но сердце его будто задубело, и он не испытывал страха перед встречей с самим Крысиным Королем. Страх умер. Олле даже не помнил, когда именно, хотя еще несколько месяцев назад он бы шел по этим изъеденным мышами и молью коврам, как на собственную казнь.
Анхен не заметила его манипуляций с дверьми, только шагала и шагала, и спина ее казалась одеревеневшей.
В глубине коридора, в той стороне дома, где верхние окна не были заколочены, слышалось какое-то движение и брезжил свет. Анхен решительно толкнула двойные створки, и они очутились в небольшом зале, перегороженном огромным овальным столом цвета слоновой кости, но настолько загаженным, что он казался серо-коричневым. За ним играли в карты, вели гроссбухи, ели, дымили вонючими сигарами и выпивали несколько Крыс покрупнее тех, что ошивались в подвале. Да и одеты они были приличнее. Если бы не кривые рожи, изуродованные промыслом и по традиции, их можно было принять за обычных горожан. Мелких клерков, к примеру. Анхен молча кивнула им, не встревая в тихий разговор, и проследовала к другой двери. Их крошечную процессию проводили взглядами.
За дверями оказались еще двери и еще коридоры. Теперь то тут, то там можно было заметить королевскую гвардию – здесь квартировали личные бойцы Теодора. Жили, как в общежитии какого-нибудь завода. Кто-то брился, кто-то дрых, у дверей испускали незабываемый запах чьи-то гигантские ботфорты, на другой болтались кальсоны с оттянутыми коленками и вислым задом. Один из охранников узнал проходящего мимо Миннезингера и высунулся, чтобы поприветствовать и заранее заказать балладу о Кровавом Петере и его красотке. Олле тут же заверил его, что непременно ее исполнит.
Здесь все было иначе, нежели внизу.
Но их путь лежал еще дальше. Анхен не оглядывалась и молчала. Может, потому что знала причину приглашения, а может, потому что ее саму терзало неведение.
В конце пути их ждала еще одна лестница, на этот раз винтовая.
Олле хмыкнул: немудрено, что Теодор так редко выходит к подчиненным, он ведь и шага не сделает без трости. Должно быть, королевские бойцы несут его на руках аж до самого последнего пролета.
Но вслух он высказываться не стал. Ни к чему.
– Я никогда не заходила так далеко, – вдруг призналась Анхен. – Мне аж не по себе.
– Но я думал, ты носишь ему деньги.
– Не лично в руки. Ты же не думал, что он спит на мешках «фиалок», – фыркнула она, заправляя волосы за чуть торчащие уши. – Все оседает в том первом зале, помнишь? Там сидят его счетоводы. – Девушка одернула куртку, подтянула рукава и зачем-то пригладила брови послюнявленным пальцем. – Там же я подслушала, что он собирается снять долг с того, кто найдет убийцу. Шушере здесь не место, так что…
– Вперед?
– Вперед.
Проводя рукой по отполированному тысячами касаний дереву перил, Олле пытался представить себе этот дом в лучшие годы. И не мог. Как не мог вообразить Теодора молодым.
У последнего рубежа их поджидали два охранника. Без лишних слов они отстранили Анхен в сторону, а та не посмела и пикнуть. Перед Олле оказалась дверь в личные покои Крысиного Короля.
Он взялся за бронзовую ручку, формой напоминавшую извивающийся крысиный хвост, и повернул ее. Шагнул внутрь и запер за собой. Анхен осталась позади, в последний миг он видел ее оскорбленное лицо.
Наконец он заставил себя повернуться и осмотреться.
– Долго же ты ходишь, парень.
Гобеленовые темно-зеленые портьеры были распахнуты, комната оказалась светлой и пыльной. Пыль висела в воздухе, будто застывший в падении пепел. Вдоль стен тянулись полки, заваленные книгами, шкатулками, стопками бумаг и фарфоровыми статуэтками. Старушечий хлам.
Теодор сидел в кресле у нерастопленного – видимо, чтобы днем не виден был дым, – камина. Здесь было так холодно, что изо рта шел пар. Но Крысиного Короля, похоже, это совсем не смущало. Он завернулся в халат, больше похожий на лохматое меховое пальто, больная нога покоилась на отдельной скамейке, обитой пурпурным бархатом, у подлокотника притулилась трость с золотым набалдашником. Его колено, обтянутое домашними брюками, сильно распухло и будто состояло из двух чашечек.
– Так исторически сложилось, что ваши приказы слишком долго спускаются до Мидгарда по всем этим лестницам, – ответил Олле.
И тут же спохватился – не слишком ли дерзко?
– Да уж, есть такое. Исторически… – Король закашлялся.
– Холодно здесь. – Миннезингер поежился.
– Верно. К вечеру камин совсем остывает. Но, думаю, вскоре мы решим и эту проблему. Садись. – Он указал на простой, но мягкий стул напротив своего кресла. Олле повиновался. – Тебе так любопытно, зачем ты здесь, того и гляди из штанов выскочишь.
Прав, старая Крыса. Не страх, а именно любопытство запечатывало рот Миннезингеру, чтобы не сболтнуть чего лишнего.
– Давай начистоту, парень. Посмотри на это дерьмо. – Теодор ухватил себя за колено и слегка оттянул его в сторону с тошнотворным звуком. – Это называется «большая проблема».
– Вы бы обратились к врачу, – с сомнением протянул Олле.
– И мне предложат отрезать ногу.
Олле пожал плечами. Перспектива так себе.
– А при чем здесь я? В последнее время…
– В последнее время я уже не спускаюсь вниз. В последнее время мои Темные Лезвия пали жертвой собственной глупости и гордости. Как и тот, которого ты завалил прошлой зимой. Крысы творят беспредел, а ловкачи вроде тебя все гребут под себя.
Олле растерялся:
– Вы же не думаете, что я… Да мне это вообще не нужно! Мы с Анхен хотели расплатиться по долгам, а потом хотели, чтобы нас не порезали раньше времени. Нет, нет и нет, герр… э-э-э… Роттенмайр. За мной революционных амбиций не числится. Можете вызывать следующего подозреваемого.
– Ты что, думаешь, на допросе? Дурак.
– Я драматург.
– Нет, ты дурак. Не видишь дальше носа.
Олле поднял палец, чтобы вставить замечание относительно носа, но передумал.
– Посмотри внимательно. Сколько человек сейчас под тобой ходит?
– Семеро. – Он быстро пересчитал в уме. – А, нет, восемь.
– Самая крупная шайка из устойчивых. И может стать еще крупнее. Какой оборот ты держишь?
– Около девяноста тысяч в прошлом месяце.
– А в этом будет еще больше. Чуешь?
– Нет.
– Не прикидывайся, парень. Ты вырос, сильно вырос. И не думаешь останавливаться.
– Ваше… сиятельство? Нет? Королевское превосходительство? Ладно, герр Роттенмайр, я не собираюсь расти. Я собираюсь выжить, только это.
Теодор рассмеялся, и смех перетек в затяжной глубинный кашель.
– Оно всегда начинается как желание выжить. Как говорится, всегда есть только два пути: наверх и в могилу.
Теодор отвернулся, потянувшись за большой кружкой с каким-то отваром.
– Облегчает боли в колене, – пояснил он, смачно, по-стариковски, отхлебнув. – Как я уже сказал, буду говорить начистоту, так что прекращай строить из себя юродивого, меня это раздражает.
Олле кивнул. Такой ответ его устроил.
– Молодой шеф кусает нас за пятки. Но убивать его не выход. По крайней мере, не сейчас. Он действует поспешно, рывками. День, два, месяц – он оступится, это вопрос времени. Но мои Лезвия не захотели ждать. Они были старыми бойцами, хотели решить все за моей спиной. И полегли. А ты… – Теодор скривился, отчего углубились морщины на лбу и вокруг рта. – Ты тоже молод. И я давно тебя знаю. С тех пор как ты начал щипать прохожих пять лет назад, с тех самых пор, как сошел с олонского корабля. Нет, я не торопился брать тебя под крыло, слишком уж мелкой сошкой ты был. Какой там был твой улов? Пара грошей на сладкую булку, яблоко, карманные часы? Но так продолжалось, пока ты был в городе один. Едва у тебя появились зрители, своя банда, тебя потянуло на подвиги.
Миннезингеру стало совсем не по себе.
– Уж не знаю, кем ты себя вообразил, но тебе удалось впечатлить меня. Бах – и нет «Эрмелина», ба-бах – и нет ратуши! – Король вновь рассмеялся так, что в красноватых глазах выступила влага. – Когда ты попал к нам, ты тоже был один. Девка не в счет. Кстати, тебе бы благодарить меня, что я дал тебе такого Пса. Скорей уж сучку.
– Вы выкололи мне глаз, – едва слышно пробормотал Олле. – Своими руками.
– А я на всю жизнь остался колченогим! Мы все через это проходим. Это необходимо, чтобы мы помнили, кто мы есть, чтобы еще отчаяннее цеплялись за жизнь. Я ненавидел человека, покалечившего меня, долго ненавидел, страшно. Но, парень, в каждой традиции есть зерно смысла, пусть и стертое веками. Сам Вотан лишился глаза, он заплатил им за мудрость. И наши предки следовали его примеру. Думал, тебя это тоже вразумит.
– Я не один из вас. Только должник.
– А, так ты еще не понял? Не было никакого долга.
Олле и сам не заметил, как вскочил на ноги и теперь потерянно смотрел по сторонам. Спертый ледяной воздух раздирал ему грудь.
– Что шаришь по карманам? Нет при тебе оружия, угомонись и сядь обратно.
Разумеется, долга не было – они отдали долю тем же вечером в Театре. В его Театре. Но ему столько раз твердили сумму, вколачивали эту мысль в мозг, что он поверил в нее, как в непреложную истину.
Дурак, дурак!
Одурачен, околпачен, долг его давно уплачен. 
Олле медленно опустился на страдальчески скрипнувший стул и спрятал пылающее, точно в лихорадке, лицо в ладонях.
– После пострадаешь. Девку попроси, она утешит. Теперь к делу. Мне нужен такой человек, как ты. Тебя любят даже мои остолопы, уж не знаю, что за песни ты им поешь, но любят. Тебя боится шваль, и к тебе прибиваются бойцы. И ты приносишь деньги, что самое важное, а не просто языком мелешь. Пока все так бурлит, ты нужен мне. Держи вот это.
Теодор вынул из глубокого кармана короткие ножны и протянул ему. Олле все еще сидел в оцепенении, поэтому тот просто швырнул кинжал ему на колени.
– Соберись. Теперь ты мое Темное Лезвие. А Темное Лезвие размазней быть не может.
– Но я этого не хочу.
– Знаю я, чего ты хочешь. Только можешь забыть об Иберии. Мне тоже пришлось, хотя начало было неплохим. – Вцепившись в подлокотники, Теодор с трудом приподнялся в кресле. – Гиблая земля, песок да камни. Считай, они мертвы. Все до единого.
Миннезингер поднял на него взгляд единственного глаза, сухого и воспаленного, как если б в него нанесло пустынным ветром песка.
– Вы открываете мне все свои карты, признаете обман и даете мне нож, будучи наедине. Вы не боитесь, что я прикончу вас на месте вашим же ножом? И теперь мне будет плевать, что охрана сделает со мной минутой позже?
Теодор смотрел на него серьезно и прямо:
– Нет, парень, не боюсь. Ты можешь убить, но ты не убийца.
– А разве есть разница?
Пальцы Олле рассеянно огладили телячью кожу ладных ножен, обхватили витую рукоять, потянули наружу каленый черный металл.
– Есть. И огромная.
В тот день Темное Лезвие так и не увидело света дня.
Через час весь Угол знал, как поднялся Миннезингер, как высоко взлетели он и его шайка. Всю ночь он угощал каждого пшеничным пивом, шнапсом и портвейном за свой счет, потому что так следовало поступать. Внешне он сиял, как новый грош, а внутренне сжимался от ненависти к себе.
А через неделю на их Крысиное гнездо обрушилась буря.

#17. Прилив

Тела оставили на площади, а народ тем временем начал расходиться. Что толку смотреть на мертвых, когда они больше не дергают конечностями, не развлекают взгляд. Только покачиваются на ветру, слегка поворачиваясь то вправо, то влево.
В редеющей толпе Луиза быстро отыскала Пилар. Та стояла на коленях перед помостом и глухо выла, раздирая лицо. Солдаты, оставшиеся охранять виселицу, чтобы никто не вздумал вынуть своих близких из петель, посматривали на нее с растущим интересом. Лу обхватила ее за плечи, поставила на ноги и повлекла прочь. Пилар не сопротивлялась, даже не смотрела, кто и куда ее ведет. С таким же успехом ее могли сейчас под руки увести в тюрьму или на виселицу.
Какой бы корыстной и циничной ни была кабатчица, ее очерствевшее сердце не могло оставаться равнодушным к смерти собственной племянницы, Доротеи. Луиза же вся одеревенела. Не осталось ни единого чувства, кроме ледяной ненависти к тем, кто сотворил все это с ними. Вместе с тем она осознавала, как ловко Сильвио Мартинес выставил виновником казни Милошевича. Если бы за этим действительно стоял Борислав, бывший член Комитета и искушенный политик, он бы не позволил так трепать свое имя. Нет, здесь за кулисами прятался другой, он дергал за ниточки и диктовал реплики тем, кто выходил на сцену. Нужно быть полным идиотом, чтобы купиться на такой грубый фарс.
Луиза вела сеньору Менендез через весь город, стараясь не смотреть по сторонам. Люди еще долго будут питаться увиденным: судачить, толковать, выдумывать новые подробности за вечерним стаканчиком. У кого-то даже хватит наглости заявиться в «Пух и перья», чтобы посмотреть в глаза горю Пилар.
Когда они наконец добрались до дверей заведения, Луиза достала ключ, спрятанный за рассохшимся косяком, ввела женщину и заперла дверь изнутри. Сегодня «Plumas y plumones» не принимает гостей.
Девушка усадила Пилар за стол, потому что была не уверена, что та не сползет по стойке на пол, сняла мантилью, куртку и бросила их на спинку стула. Затем взяла чистый стакан и плеснула туда самого крепкого питья, что нашла на полках. Поставив выпивку перед затихшей Пилар, Луиза занялась делом.
Задрав обе рубашки – красную Доротеи и свою белую, она проверила бинты. Проступившая утром кровь засохла, побурела, взявшись зудящей коркой. Это хорошо.
– Кто еще остался в городе?
Женщина не ответила. Тогда Луиза подошла к ней вплотную и присела на корточки, не заботясь о том, что юбка метет заплеванный пол.
– Пилар, мне нужно знать. Кто остался в городе?
Та долго глядела на девушку запавшими глазами и наконец просипела:
– Только я. Я одна, – и разрыдалась.
Луиза не стала утешать ее объятиями и уговорами, хотя должна была поступить именно так. Ей все равно не по силам усмирить ту боль, что останется с Пилар до конца. Вместо этого девушка сконцентрировалась на том, чтобы сохранить кабатчице жизнь.
В полу за стойкой была одна особая доска: если ударить по ее краю каблуком, та поднималась. Затем следовало засунуть руку в образовавшийся провал, подцепить край и вынуть квадратную крышку, скрывавшую «оружейный гроб». Если алькальд задался целью выжечь банду до последнего сочувствующего, хранилище нашли бы с легкостью.
Луиза оглядела тайник. Все ружья, винтовки и даже дымовая шашка исчезли. Их забрал брат. Единственное, что еще покоилось на дне, – увесистый мешок патронов и два обреза. Не удивительно, что владелица кабака, где зачастую бывает неспокойно, держит оружие под стойкой. Другое дело – пули здесь были для карабинов, отлитые в Кантабрии, и их было многовато для усмирения пьяных драк пальбой в потолок.
Лу выудила из тайника мешок и один обрез, завернула оружие в несколько полотенец и отложила к патронам. Ушедшим в горы все это точно пригодится.
Также она осмотрела каждый столик из тех, что обычно занимали люди Венделя. Под парой из них точно были скругленные крепежи-лапки, куда можно было подвесить кинжал или револьвер. И не зря – под самым дальним столом обнаружился тупой и кривоватый нож, больше похожий на кухонный. Луиза взвесила его на руке, сочла бесполезным и вонзила в стойку. Позже Пилар разберется, что с ним делать.
Напоследок девушка проверила щели в полу, наличники окон и рамы, в которых красовались по стенам аляповатые плакаты с танцовщицами кабаре.
На этот раз уловом оказался маленький, не больше наперстка, сверток с незнакомым ей порошком. Луиза развеяла его в очаге, перемешав с золой, а кусочек ткани сожгла. Мало ли.
Все это время Пилар не двигалась с места, время от времени поднося стакан ко рту. Ее лицо обвисло, морщины почернели, как глубокие трещины в земле, а вечный блеск азарта в глазах потух. Луиза смотрела на тощие опущенные плечи, выглядывающие из воланов блузы, и почему-то не чувствовала жалости. Может быть, потому что кабатчица сама никого не жалела. Особенно себя.
«Она оправится», – подумала девушка, а вслух спросила:
– Есть тут какой-нибудь потайной выход? Мне нужно увезти все это.
Пилар покрутила в узловатых пальцах стакан, плеснула в него добавки и слабо хмыкнула:
– Смеешься?..
– Не думаю, что способна.
– Это только кажется. Я схоронила троих женихов. Родителей. Мужа. Сестру. Ее дочь. А скольких потеряла ты, девочка?
Луиза тряхнула волосами, избавляясь от пут вкрадчивого голоса. Этот голос мог петь так, что слышащие его теряли головы. А ей сейчас голова была нужнее всего.
– О потерях мы поговорим позже. Мне нужно выбраться из города засветло, но ноша слишком велика, чтобы не привлекать внимание. Патроны я бы еще спрятала на поясе под юбкой, но ружье… Оно слишком большое для меня. Так есть потайной ход или нет?
– Нет, – бросила Пилар, опустошая очередной стакан. Она была крепкой женщиной, но Луиза опасалась, что такими темпами она заснет под столом, не дав ни ответов, ни советов о том, как выехать из города живой.
– Хорошо. – Девушка обошла столик, уселась напротив сеньоры Менендез и схватила ту за костлявые руки. – Слушай меня внимательно, Пилар. Я могу уйти прямо сейчас, всего лишь завесив лицо. Я могу оставить все, чем наследили люди моего брата в твоем заведении, и тебя схватят. Мне плевать так же, как тебе было наплевать на нас. Слышишь? – Луиза тряхнула ее так, что медные браслеты звякнули о стол. – Мне твоя помощь не нужна. Тебе нужна моя помощь. Выбирай – показать мне безопасный проход или завтра же болтаться в петле. Выбирай, Пилар, сдохнуть или жить?
Женщина снова всхлипнула, и Луиза разжала пальцы. Когда она успела стать такой? Непримиримой, жесткой.
– Нет никакого прохода. – Кабатчица отвернулась, порывисто вытирая щеки. – Думаешь, в балладу попала? Где герой незаметно исчезает из-под носа толпы альгуасилов в обнимку с красоткой?
– Я ухожу.
Угроза не попала в цель.
– Как хочешь. – Сеньора Менендез подхватила кувшин с вином за глиняную ручку и направилась к лестнице, ведущей в жилые комнаты над залом.
Через минуту Луиза осталась одна в гулко-пустом зале. За окном проснулся ветер и принялся раскачивать ставни на скрипучих петлях. Девушка в беспомощности уронила голову на стол. Она всего лишь хотела встряхнуть Пилар, напомнить ей, что та живая, сильная и решительная, но вышло ровно наоборот.
Лежа щекой на выскобленной столешнице, Луиза думала так усердно, что заломило виски и заболели глазные яблоки. Она не могла ждать до темноты. Вечером сюда начнут ломиться люди, а если кабак не откроет двери, кто-нибудь доложит властям. Просто из желания запустить аттракцион «поймай бандита» снова. Это легко – стоит только бросить слово-монетку в нужное ухо.
До убежища скакать немало, часа четыре, а на старой кобыле, да еще и с ноющими ранами – все шесть. Ей нужно выходить сейчас и остаться неузнанной. Все на улице помнят в лицо стриженую сестру Венделя-бандита, девку в мужской одежде, невесту мертвеца. Пойти в открытую – все равно что бежать по улицам нагишом, оглашая округу воплями. А потому ей придется остаться в мантилье и тесной одежде Доротеи.
Еще оставался шанс спасти Пилар. Луиза не простила бы себе, если бы не сделала ничего для этого. Патроны звенели и проглядывали сквозь тонкую мешковину, как свинцовые зерна. Обрез – что полено.
Нужно замаскировать ношу. Замаскировать чем-то, что может нести по улице одинокая иберийка.

***

Все же жизнь как способность дышать, видеть небо, петь, смеяться и ворчать, важнее куля муки. Так рассудила Луиза, заполняя ампульей пространство между патронами в мешке. Вытряхнув последние крупинки, она подняла в разы отяжелевшую ношу и покачала ею из стороны в сторону. Никакого звона.
Охнув, девушка закинула на плечо вязанку дров с запрятанным в ней обрезом и подхватила мешок с мукой и пулями. Зимнее солнце прошло точку зенита, но сумерки обещали быть зыбкими, нерешительными. На них не стоило полагаться. В последний раз окинув взглядом «Пух и перья», Луиза опустила вдовью накидку на лицо и вышла через заднюю дверь.
Она шла, едва переставляя ноги. Жилетка трещала по шву на сгорбленной спине, бинты не давали вздохнуть полной грудью. Но только сбросив груз у ног кобылы, ожидавшей ее в чахлом винограднике на краю Фиеры, девушка поняла, как сильно устали руки. Луиза приторочила мешок и вязанку к седлу, под уздцы вывела лошадь на большую дорогу и продолжила путь рядом с ней пешком. Взбираться в седло в такой одежде было немыслимо, а переодеваться на ходу она не рисковала. Выжить важнее.
Тени все удлинялись, выползали из-под камней и тянули к Луизе зазубренные клешни.
Наконец она добралась до гранатовой рощицы. Той самой, где когда-то Вендель поведал ей историю любви их отца к сестре матери. Как нереальны воспоминания о тех днях! Будто их вовсе и не было.
Там она вынула обрез из дров, чтобы хоть немного разгрузить животное, но отсеять муку не смогла. Если в мешке проделать дыру, даже маленькую, из нее повалятся патроны, отмечая путь беглянки лучше, чем хлебные крошки.
Поредевшие ветви не укрывали Луизу полностью, но она не могла больше медлить. Лу сняла все, что когда-то принадлежало невестке, бережно завернула одежду в кружево мантильи и закопала у изящного граната. Им никогда не увидеть тела Доротеи, не предать его земле по-человечески, и жрицы не спляшут на ее могиле, что останется безымянной. Но пусть здесь свершится ритуал их с Венделем родины, в котором людская память срастается с корнями деревьев.
Стоило бы сказать последние слова.
– Прощай, Доротея, – охрипшим голосом начала Луиза. – Ты была доброй и легкой душой. Словом, такой, какой мне не суждено стать. Спасибо тебе за все. – Больше в голову ничего не приходило, и она умолкла.
Девушка прислушалась к себе и поняла, что слез нет. Она постояла у свежего холмика еще одну тихую минуту, вдыхая едва уловимые запахи ручья и сонной влажной почвы, затем отряхнула ладони от налипшей земли и с трудом поднялась в седло.

***

Когда холодный горный ветер принялся хлестать Луизу по лицу и шее, заставляя кусать воздух, она впервые пожалела о том, что потеряла шляпу. Ее можно было надвинуть на лоб и защититься. Чем ближе была Луиза к Косой скале, тем сильнее становились порывы. Полы расшитой куртки остервенело рвались в стороны, будто хотели сбежать.
Чтобы добраться до пещеры, следовало подняться по тропе, слишком узкой для двух всадников. Поэтому телеги никогда не заезжали далее подножья. Девушка не увидела на податливой, не каменистой дороге следов колес, лишь полумесяцы подков вились запутанной кольчугой. Неудивительно – банде так и не удалось заполучить то проклятое серебро.
Серая то и дело оступалась. Горная тропа пугала кобылу, и она задирала голову, закусывала удила, припадала на задние ноги. Луиза шепотом уговаривала ее быть смирной, но лошадь, непривычная к ее голосу, не желала слушаться. Тогда Лу сдалась. Она оставила непокорную кобылу на привязи, освободила ее от поклажи и побрела вверх сама.
Через несколько минут подъема к ней навстречу вышел Фабиан с ружьем на плече. Судя по всему, его поставили на стражу.
– Жива все-таки, – криво улыбнулся он и почесал то ли заросший, то ли грязный подбородок.
– Как видишь, – с этими словами Луиза протянула ему мешок с пулями и мукой, который теперь казался набитым камнями. Руки тряслись от напряжения.
– Что это? – Маркиз, изогнув бровь, легко тряхнул им.
– Ваш чертов хлеб!
Выместив часть раздражения на Фабиане, девушка запахнулась в куртку поплотнее и нога за ногу поплелась в убежище. Жерло пещеры бросало на ближайшие камни оранжевые блики, а значит, скоро удастся отогреться у огня. Луиза мечтала попросту заползти внутрь, упасть на голые камни и уснуть на несколько суток. Не видеть, не слышать, не разговаривать.
Ранее ей не доводилось видеть пещер, кроме этой, и она казалась Луизе огромной. Потолок уходил ввысь на три человеческих роста в самой просторной части, и с него свисали заостренные зубцы каменных наростов. В дальнем углу соорудили конюшню, и все пространство заполнял острый запах навоза. Он вырывался наружу вместе с пряным дымом костра и потоками согретого людьми и животными воздуха. Уны среди лошадей не было. Сбежала. Еще дальше в глубине скалы червоточиной зиял узкий проход вглубь, но мужчины туда не совались: горные недра могут быть коварными, впустить – впустят, а наружу не выберешься.
Бандиты сидели вокруг костерка и переговаривались. Их подсвеченные пламенем черты напоминали деревянные маски грубой работы. Едва Луиза шагнула на свет, все лица обратились к ней, и на несколько мгновений повисло молчание. Они смотрели друг на друга, и девушка едва узнавала тех, с кем несколько месяцев провела бок о бок.
– Я же говорил, – возвестил Дюпон из-за спины Луизы. – Они непотопляемые ублюдки.
– Луковка, мать твою! – Нильс вскочил на ноги и в один прыжок оказался около нее.
Других слов головорез не нашел, только стиснул девушку за плечи и откинул голову назад, будто собираясь сломать ей нос.
Остальные тут же встали со своих мест и окружили ее, совершенно измученную и оторопевшую.
– Ты, дочь козы и барана! Куда тебя понесло? – раздавались со всех сторон одобрительные вопли. – Иди сюда! Вот уж не думал, что девки так могут! В другой раз поставлю на тебя золотой!
Ее вертели из стороны в сторону, похлопывая по рукам, спине, отвешивая шутливые оплеухи. Большинства бандитов не хватало. Здесь были только семеро раненых – то тут, то там мелькали замызганные повязки. А Луиза все крутила головой, высматривая лишь одно лицо.
– Где он? Где?.. – пыталась девушка перекрыть их гомон, но ее голос был слишком слаб.
Когда все от души поприветствовали ее и выпустили из кольца, ноги Луизы подкосились. Она осела на пол пещеры, опираясь на дрожащие руки.
Тогда ее подхватили под мышки и подтащили поближе к костру. Всучили полупустой бурдюк с питьем и печеную луковицу. Кто-то бросил Луизе на колени несколько полосок сушеного мяса. Но главного ей так и не дали – ответа на вопрос.
– Что с моим братом?
– Жив он, – морщась, рядом опустился Херонимо. – Скоро вернется, только сделает одно дело.
– Какое?
– Да так, долг отдаст и вернется.
– Какой еще долг? – занервничала она.
Тут к ним подсел Алонсо и еще раз хлопнул ее тяжелой рукой по хребту, отчего Луиза только сдавленно охнула – напомнили о себе черные синяки, полученные при падении. Другая рука мужчины висела на перевязи.
– Расскажи нам, что с тобой случилось.
Девушка подняла голову и увидела, что все снова выжидающе смотрят на нее. И ей стало не по себе, как и всегда, когда она оказывалась в центре внимания.
Луиза сжалась, спряталась, опустив взгляд на сцепленные руки. И тихо начала свой рассказ.
Никто ни разу не перебил ее, не задал ни единого вопроса. Слова истории отражались прозрачным эхом от влажных стен пещеры. Кони прядали ушами, прислушиваясь. История лилась сама, стекала сквозь пальцы, просачивалась сквозь камни и покидала Луизу. Она надеялась, что навсегда. Когда Лу дошла в своем рассказе до того, как уводила Пилар с площади, Алонсо поднес руку ко рту и закусил синие от татуировок костяшки. Девушка знала, что когда-то давно они были близки.
От Луизы не укрылось, что казнь не была тут новостью – никто не изменился в лице, не ударил кулаком по колену и не поклялся отомстить подлецу Мартинесу. Чем дальше, тем больше она убеждалась: от нее что-то скрывают, но до поры решила не заострять на этом внимание. Хотя внутри заскребся беспокойный зверек – ей опять не доверяют? После всего, через что она прошла? И где пропадают, во главе с Венделем, больше дюжины ожесточенных и вооруженных мужчин?
Херонимо рассмеялся и назвал ее «башковитой бестией», когда она объяснила, как вынесла боезапасы из Фиеры. Другие поддержали его нестройным смехом и стуком оловянных стаканов. Луизе было дико их веселье: не в этот день, не в этот час.
О том, как она попрощалась с Доротеей в гранатовой роще, девушка рассказывать не стала – это было только для нее. И для брата, когда тот соизволит выслушать.
– Так я добралась до убежища. Погони за мной не было, так что гостей можно пока не ждать. Но алькальд может что-то вынюхать, – закончила она рассказ. – Отсюда лучше уходить.
Луиза оторвала зубами лоскут вяленого мяса и запила водой, пока люди брата обдумывали ее слова.
– Может, расскажете мне, что я пропустила? – не выдержала она. – Я имею право знать.
– Мы облажались по полной, – вздохнул Херонимо. – Охраны в вагоне, следующем за грузом, оказалось больше, чем мы ожидали, и все силы стянули в хвост, чтобы с ними разобраться. Это было ошибкой, важнее было отцепить вагон. Но они палили так, что, отстав, мы уже не могли прорваться. Вот ты и осталась там одна. Погано, да… Много наших полегло. Пепе сломал шею о камень, падая. Про Педро ты и так знаешь. Хуан, Гайо, Рамирес… Что говорить, нас потрепали как щенков. – Мужчина с отчаяньем рассек воздух ладонью, а другую прижал к глазам в обрамлении мелких морщин. – Ни денег, ни будущего. Только вдов понаделали.
– Прости, Луковка, – по-кантабрийски пробормотал Нильс. – В этот раз не смог тебе долг вернуть.
Слово «долг» снова заставило ее задуматься о брате.
– Что было после?
– А что после? – живо отозвался Фабиан. – Прискакали сюда, залегли на дно, пока Вендель не скажет, что делать дальше.
– И где он? И остальные?
– Через час точно вернутся. Может, тебе лечь поспать? А то вы с Санта Муэрте на одно лицо. – Ужимки маркиза могли значить только одно: Луизе заговаривали зубы.
– Нет, я дождусь его.
Мысль о том, как вызнать правду, пришла быстро.
– Вы лучше скажите: кому хватило храбрости пробраться в Фиеру? Ведь вы знали обо всем, что случилось на площади утром.
Девушка придала голосу восторженные нотки. Ну же, падкий на лесть, отзовись!
– Кто-то из вас там был, а после прискакал обратно. Так ловко и самоотверженно!
– Это был я, – раздалось со стороны лежанок.
Луиза вытянула шею и увидела Хорхе с повязкой вокруг головы. Он приподнялся на локте, всем собой демонстрируя мужественное страдание. Девушка мысленно выругалась, но делать было нечего.
Она поднялась со своего места, доковыляла до Хорхе и присела рядом. Взяла обомлевшего юношу за руку и заглянула в черные глаза. Время еще одной роли.
– Ты же ранен! Как ты в таком состоянии добрался до Фиеры?
– Не оплошай, Хорхе! – подбодрил его кто-то.
– Я… – Он сглотнул. – Я упал с лошади по пути сюда.
«Жалкое создание». 
– Но как ты смог наблюдать за площадью? Там ведь было так много альгуасилов, – Луиза понизила голос. – Я чуть не умерла от страха.
– Я был на крыше пекарни, там, где сушат лепешки. Меня никто не увидел. И… я поскакал обратно, прежде чем народ начал расходиться.
«И бросил свою мать на растерзание солдатам». 
Хорхе несмело сжал руку девушки в ответ и погладил ее большим пальцем. Ей стоило усилий не отстраниться. Остальные разбрелись по пещере: кто занялся лошадьми, кто улегся возле костра – неслыханная деликатность. Алонсо молча отсеивал муку от пуль. Видит небо, им пригодится и то и другое.
Луиза натянуто улыбнулась Хорхе.
– Ты храбрее, чем я думала. – И тут же задала новый вопрос: – А почему не Вендель отправился на разведку?
– Он мой побратим, муж моей кузины. – Парень вскинул подбородок. – Я взял это на себя. Мы не можем рисковать главарем.
– О да, понимаю.
«Зато с легкостью рискуете женами, матерями и сестрами». 
– Должно быть, он убит горем, – протянула Луиза. – Я и сама не знаю, как справлюсь со смертью Доротеи.
Хорхе сел, и их лица оказались совсем близко.
– Не беспокойся. Его горе утихнет, когда он отомстит. Твое тоже.
– Думаешь? – Девушка слегка отвернулась. Меньше всего на свете ей хотелось еще одного поцелуя. – Это будет сложно: Мартинеса охраняет целая армия. А нас осталось всего ничего, еще и раненых почти с десяток.
– Глупенькая, – ухмыльнулся молодой бандит. – Зачем ему Мартинес, если приказ отдал Дон? Ему он и будет мстить.
«Идиот, – мысленно простонала Луиза. – Ты ничего не понял!»
– Будто у Милошевича солдат меньше. Что он собрался делать?
– Око за око! Вендель сказал так: «Он убил мою жену, а я убью его потаскуху».
Сердце Луизы обратилось ледышкой, а рот пересох. Пульс загрохотал в ушах несущимся поездом, и она выдавила:
– Что ты несешь? Какую еще потаскуху?
– Как-то он относил долю Мартинесу, и застал там Милошевича. Так вот, Дон был не один, а с девкой. – Хорхе положил руку Луизе на спину. По ее щекам разлился жар, но вовсе не от смущения. – Сначала Дон везде с ней таскался, а потом перестал. И поселил в Белой усадьбе неподалеку от побережья Сан-Мора. Содержит как королеву! Мы это давно знаем.
«Нет, нет!»
– Как… Как она выглядит, случайно, не знаешь?
– Я правая рука твоего брата, так что знаю, – надулся он. – Маленькая такая брюнетка, но не из наших, не иберийка. На лицо светленькая, как ты… – Хорхе позволил себе заправить отросшую прядь ей за ухо. – Но ты гораздо красивее. Твои волосы…
– Они поехали туда? – перебила его Луиза. Ее ноги напряглись, готовые к рывку. – В Белую усадьбу?
– Да.
– Как давно?
– Часа не прошло, и вернулась ты.
– Ясно. Прости, Хорхе.
– За что?
Луиза вскочила и зашагала к выходу, на ходу одергивая куртку и поднимая воротник.
– Эй, ты куда? – не поднимая глаз от патронов в мешке, окликнул ее Алонсо.
– По нужде.
– Лгунья, она отправляется за Дьяволом! – крикнул со своей лежанки Хорхе и попытался встать. Видимо, головой он ударился неслабо, а потому это ему не удалось. – Не отпускайте ее!
Луиза тут же выхватила из-за пояса именной револьвер Венделя и стала целиться по ногам. Бандиты, что были ближе всего, сделали шаг назад, ошеломленные ее выпадом.
– Ты рехнулась?! – закричал Фабиан. – Убери пистолет!
– Слышь, Луковка, успокойся! Тоже головой приложилась? – Нильс был удивлен не меньше других.
Только Алонсо остался на своем месте. Он мерно опускал пальцы в мешок, вытаскивал патроны по одному и выкладывал их в ряд перед собой.
– Пусть идет, – веско сказал он. – Это вопрос крови.
Не дожидаясь реакции прочих, Луиза развернулась и побежала вниз по горной тропе. Одной рукой она вела по камням, чтобы не оступиться, и обдирала о них пальцы, не чувствуя боли. Она унеслась так быстро, что не могла слышать, как Алонсо добавил:
– Вы двое, чуть выждите – и за ней.

***

Белая усадьба была в Фиере, Сан-Мора и еще нескольких окрестных поселеньях на слуху у всех. Пытаясь пустить пыль в глаза смазливым простушкам, мужчины хвастали, что со дня на день разбогатеют, купят это имение и поселят избранницу там. Сделав весеннюю уборку, матроны шутили: «Ну, теперь-то не хуже, чем в Белой усадьбе!» Усадьба была овеществленной мечтой всех жителей Берега Контрабандистов, воплощением счастья. И она принадлежала Дону.
Луиза знала, куда направить лошадь. Уже не щадя животное, девушка вонзала пятки в рябые раздутые бока и боялась только одного – что кобыла падет, увлекая ее следом. Лу скакала уверенно, забыв про усталость и боль, оглядываясь лишь на контуры скал и щетину леса на востоке. Она боялась додумать хоть одну мысль до страшного логического конца, обрывки слов и суждений метались в голове клочками бумаги.
Звуки боя были слышны далеко окрест, не ошибиться. Грохот выстрелов бил колоколом, рокотал и отражался от черного свода свинцовым дождем.
Вот развилка в форме раскинутых крыльев, вот обширный, по-кантабрийски ухоженный парк – кованые ворота нараспашку. Вот дорожка, посыпанная белым гравием, не посеребренная скупым ночным светом, но вызолоченная огненным заревом.
Огонь…
Вновь и вновь огонь перечеркивал, слизывал, стирал все, что ей удавалось построить, оставляя лишь пепельный след.
Кто-то перегородил дорогу коробом телеги и использовал ее для пальбы из укрытия. Свои это были, чужие ли – она не стала разбираться. Главное, что ее еще не заметили. Луиза потянула удила влево, и лошадь послушно вильнула в сторону. Ехать к усадьбе напрямик – непростительная глупость, самоубийство.
«Ты и твоя последняя пуля встретитесь лицом к лицу. Свидание будет коротким», – пророчила ей невеста мертвеца.
«Пускай, – думала девушка. – Но не в эту ночь. Не теперь».
Выстрелы грохотали все ближе, пули с плотоядным визгом стремились навстречу мишени – то податливой и мягкой, то глухой. Одинокие винтовки перекликались с торопливым лепетом карабинов, оранжевый мрак парка плевался гильзами.
Пахло гарью, серой, кровью, порохом и мерзлой живой землей – растоптанными луковицами спящих цветов под копытами.
Продираясь сквозь лабиринт троп между кукольно-ровными деревьями, Луиза не сводила взгляда с силуэта белого здания. Оно вырастало, словно раздвигая стволы свечек-кипарисов. Из окон первого этажа валил густой дым, с открытой балюстрады второго стреляли. Двое, нет, трое. Били наверняка, редко, профессионально, как лучшие из лучших в банде Венделя.
Ее могли разглядеть, выделить из теней по мельканию белой рубашки под курткой, по оскалу Санта Муэрте на спине, и Луиза вновь нырнула в темноту, петляя зайцем. Лошадь под ней хрипела, и глаза ее готовы были вылезти из орбит – животное боялось сполохов огня и запаха дыма.
Сама усадьба не горела, но была замкнута кольцом полыхающих построек, беседок, оплетенных диким виноградом, и гостевых домиков, без которых не мог обойтись богатый иберийский дом. А дым, что валил и клубился из дверей…
«Дымовая шашка, – догадалась Луиза. – Твоя идея, Вендель? Хотел испугать невинных людей, выкурить их, как напуганных птиц, и перестрелять?»
Но тут же обозлилась на собственную наивность:
«Опомнись. Безвинных здесь нет».
– Cabrón maldito!  – расслышала она неподалеку и тут же бросилась на молодой, щенячий голос. Здесь, в грязи и тьме, могли ползать только люди Дьявола. – O, Santa Muerte, que dolór!.. 
Не спешиваясь, Луиза вынула оружие и негромко позвала:
– Хавьер! Хави, ты?
Их было двое – Хавьер и малыш Тони, который должен был докрасить вывеску «Пуха и перьев» после того, как банда покинула Фиеру. У Хави был прострелен живот, и он корчился на земле, призывая быструю смерть. Антонио одной рукой зажимал ему рану, а другой, тонкой, как веточка, и такой же неверной, целился из карабина в неприступную громаду Белой усадьбы. Совсем дети, гораздо моложе ее и Хорхе, они были очарованы Венделем, историями о его похождениях и налетах. Они пошли за Белым Дьяволом на пленительный звук песен о славе – и теперь по его милости умирали под огнем наемников Борислава. Глупые, несчастные мальчики.
Она не могла остаться с ними, не могла подарить ни единой минуты. Лишь спросила у ошалевшего от крови и пороха Тони, где ее брат.
– Он поскакал вокруг усадьбы, к задним воротам! Там, на севере, где горит конюшня. Сказал, они будут спасать шлю…
– Забудь это поганое слово! – прорычала Луиза. – А теперь тащите свои задницы подальше отсюда, пока я сама вас не пристрелила!
Она развернула лошадь туда, где могли быть задние ворота, и вновь пришпорила ее, но даже сквозь гул огня и звуки неравной битвы продолжала слышать тонкие стенания:
– Me duele, me duele… 
Высокая ограда казалась неразрывной, цельной, растущей из тени. Луиза никак не могла отыскать выход и металась вдоль чугунных прутьев, будто в клетке. Пожар ослепил ее, вернул в прошлое, где она была напугана и потеряна, и только хватка Зельды вывела ее из хаоса, вернула миру живых. Луиза сморгнула влагу с ресниц.
– Стоять! – сиплый голос прорвался к ней сквозь ужасы прошлого и настоящего. – Не уйдешь! – Секунда промедления. – И руки подними, ты у меня на мушке!
Луиза, как зачарованная, подняла ладони до плеч и резко обернулась.
– Нильс! Что ты?..
Головорез покачивался в седле и скрежетал железными зубами.
– Сумасшедшая баба! Тебя надо держать на привязи, чтобы ненароком не убилась!
– На привязи – это как тебя тогда?! – закричала она. – Как ты не понимаешь, он же убьет ее! Убьет! Или умрет сам!
– Дура, он затем и поехал! Думаешь, почему все, кто поумнее, остались в убежище? Им осточертели капризы твоего братца.
– Я боюсь, это Чайка, – ей наконец удалось произнести это вслух. Выронить, как ядовитую ягоду, спрятанную под языком. – Наша Чайка.
– Не верю.
– Так поезжай со мной и убедись в обратном.
Не объясняя далее, она вернулась к поискам ворот.
Минуту спустя Лу заметила в идеальном ряду черных штыков излом и толкнула тяжкую на вид створку. Та отворилась легко и, после того как они выехали, вернулась на место, влекомая пружинным механизмом.
Луиза увидела следы рифленых колес, четко вычерченные и глубокие. Прямо между двух этих борозд отпечатались конские копыта, направленные прочь от усадьбы. Не телега, но всадник и паромобиль.
Эта ночь не оставляла за ней ни толики выбора. События вели девушку все дальше, вынуждая держать смертельный темп. Нильс уставал, он был ранен и истощен – это было заметно, – но она не щадила его, не ждала. Отпущенная тетива звенела далеко, давно позади, а Луиза летела вперед, думая лишь о цели. Уже не бегство, но погоня.
Следы вели их к порту Сан-Мора, уходили через перевал к самому побережью. Луиза потеряла счет времени. Она вросла в седло, поводья стали продолжением рук, кожа к коже, а сбитые ноги кобылы были ее ногами.
Миновав скалистую кайму, Луиза увидела Межбрежное море. За последние месяцы она успела забыть, как огромно оно было и как далеко простиралось, сливаясь с ночным небом. Дорога, испещренная следами копыт и колес, вывела Луизу к склону, ниже которого лежал пустынный пляж. Вдалеке, за клыкастым изгибом береговой линии, можно было рассмотреть очертания городка и несколько кораблей, стоявших на якоре. Берег делился на ступени великаньей лестницы, и Лу стояла на самом верху.
Здесь была дорога, и ее белый песок казался стальным полотном, изрытым ударами молота. Редкие черные камни смущали поверхность. Приглядевшись к одному особенно большому, Луиза поняла, что это не камень. Это был лежащий на боку паромобиль.
До боли стиснув зубы, она подъехала к машине и разглядела тело водителя, наполовину вывалившееся из кабины. Его рука в беспалой перчатке безвольно тянулась к горизонту.
«Стреляй по колесам, – как-то наставлял ее Вендель. – Иначе этих сволочей не остановить».
На заднем сиденье Луиза обнаружила еще одного бойца Дона. Пуля прошла сквозь его затылок и вылетела из правого глаза, оставив за собой кровавую воронку. Больше в паромобиле никого не было, лишь пара шляпных коробок и кожаный чемодан. Но две цепочки следов, размытых морским ветром, вели дальше и вниз.
Чуть дальше Луиза обнаружила черного, как угольный скол, коня Венделя: взбудораженный долгой скачкой, оставленный всадником, он не находил себе места.
Девушка поехала дальше, ведомая следами на песке.
Впереди, среди камней, зубцами торчащих у самой кромки воды, – волны окатывали их пеной, с утробным грохотом возвещая о приливе, – ей почудилось движение. Она снова хотела направить лошадь туда, но не смогла заставить ее спуститься по скользким голышам. Луизе пришлось спешиться и продолжить путь бегом, хотя онемевшие после долгой скачки ноги слушались с трудом, а сапоги зарывались между мелких камней.
Она ринулась вниз, высекая подкованными сапогами искры из гальки.
Все ближе камни, все четче силуэты людей, боровшихся в набегавших бурунах. Луиза закричала что было сил, но волны проглотили ее голос.
Мужчина топил миниатюрную женскую фигурку в белом платье, и мокрый подол мешал той сопротивляться. Она все вскидывала тонкие руки, пытаясь вцепиться мучителю в лицо, но мужчина бил наотмашь, держал за горло и с остервенением вдавливал несчастную в наступающую воду, в острые камни. Льняная рубашка с закатанными рукавами высвечивала каждое его движение. Луиза знала эту рубашку, с любовью подшитую Доротеей, чтобы рукава не сползали. Она еще все время рвалась у выреза на шее.
Ноги подвели Луизу, и она упала на спину, расцарапав ее даже сквозь бинты.
«Пусть это будет сном! – взмолилась девушка. – Глупым кошмаром! Пусть я очнусь!»
До людей было совсем недалеко, но они не замечали ее приближения.
Мужчина уже не бил, только держал, а руки его жертвы больше не взлетали вверх в тщетных попытках защититься. Она затихла.
Белый Дьявол сделал несколько шагов назад, повалился на песок и расхохотался как умалишенный. Он лежал, раскинув руки, и не шевелился, только грудь его ходила ходуном от чистого, громкого смеха. Так смеются люди, не отягощенные ничем.
Луиза, оглушенная, почти ослепшая, медленно проделала последние шаги. Она не могла отвести взгляда от остроносых туфелек с крохотными пряжками. На каблук левой намотался клубок водорослей, вышвырнутых приливом. Едва девушка смогла дотянуться до высокого камня, то сразу оперлась на него, боясь упасть или забыться.
А волны все накатывали. Одна за другой. Одна крупнее другой.
Луиза увидела ноги, обтянутые изодранными чулками, покрытые сетью ссадин и порезов, задранный подол с фестонами; хламида неопределенного темного цвета окутывала тело поверх платья почти до колен; изящная рука в золотых кольцах мягко покачивалась у округлого живота, не стесненного корсетом, а другая покоилась у затылка, будто во сне. Но глаза девушки были распахнуты, и вода тонкой пленкой омывала их, не прикрывая мертвой веки. Ее лицо застыло в вечном беспомощном испуге.
Луиза всхлипнула и зажала рот ладонью. Море хлестнуло ее по коленям.
Голова девушки, как на подушке, лежала на одном из камней. Когда волна, играя, чуть отбегала назад и ударяла с новой силой, длинные черные волосы захлестывали острые черты Чайки, умывая ее собственной кровью.
Луиза не могла бы сказать, сколько минут провела, вглядываясь в знакомое лицо, пытаясь разубедиться в увиденном, найти хоть одну лазейку для упрямого разума. Но реальность смотрела на нее неподвижными карими глазами.
Между тем Вендель уже какое-то время что-то втолковывал Луизе, не обращая внимание на то, что она не отвечает, будто только что умерла сама.
– …пытались скрыться… Дон заплатил, но этого мало. Я отрежу его суке пальцы и по одному скормлю, запихаю ему прямо в глотку…
Он все говорил и говорил, не замечая, как Луиза достала из-за пояса его именной револьвер, проверила барабан и взвела курок. Пожалуй, он не понял ее намерений, даже когда она направила дуло на него. Вендель был так увлечен планами мести, что умолк лишь после первой пули, впившейся ему в живот. Луиза не слышала его вопля, как не слушала до того слов. Две пули в грудь, одна в колено. Еще две зарылись в песок – только потому, что запястье охватила слабость.
Она швырнула опустевшее и еще дымящееся оружие на землю и ладонью стерла с лица болезненную гримасу. Пальцы пахли порохом.
К ней приближались всадники. Двое, если зрение ее не подводило, но Луизе было уже все равно. Она села на холодный песок, обхватив колени, и прикрыла глаза.
А ее мертвецы смотрели в небо.

#18. Роса на лепестках

Никто не осмелился открыто обвинять кантабрийских атташе в причастности к произошедшему с Драконом Рен Ву – это можно было бы приравнять к международному конфликту. Но тем не менее слухи не поддавались контролю. Сановники роняли туманные намеки в опиумных курильнях; тихо переговаривались их жены, вышивая золотом армейские стяги; перешептывались в коридорах слуги.
Поток приглашений на всевозможные приемы и увеселения истончился до ручейка и почти иссяк.
Герцог был готов к такому повороту с самого начала их подковерной кампании. Патрона не подкосило убийство, произошедшее у него на глазах, – на своем веку он видел достаточно. К затишью в светской жизни герр Спегельраф отнесся спокойно, даже позволил себе саркастическое замечание о том, что больше ему не придется развлекать престарелых скучающих вдов, ранее домогавшихся его общества.
Но Юстас долго не мог оправиться. Он холодел под пристальными взглядами на редких званых ужинах, ловил каждое слово, оброненное походя. Иногда по ночам ему чудились тени, спускающиеся с потолочных балок, сквозь дрему слышался звон цепи. Он бы сошел с ума, если бы не Пхе Кён. Андерсен не мог знать, какие тайны хранило ее прошлое, закалившее нежные нервы до крепости стали, но она понимала, как ему тяжело. Они вели долгие беседы вечерами, девушка читала ему стихи и пересказывала сюжеты олонского эпоса, и поначалу это помогало ему засыпать.
Но позже кошмары возобновились, и однажды она осталась с ним на всю ночь. И отныне оставалась на каждую следующую.
С Пхе Кён все было иначе, нежели с немногими другими женщинами в его жизни. Просто, естественно, взаимно, без спешки брезгливого и жадного соития. В своей наготе она была завершенным произведением искусства, чего не удавалось остальным в десятках слоев расписного шелка. Пхе Кён без слов открывала Юстасу тонкие секреты, которых он сам о себе не подозревал, – и его совершенно не интересовало, откуда их узнала она. Он мог только надеяться, что возвращает ей хотя бы сотую долю счастья, подаренного ему.
На какое-то время, счет которому он успел потерять, Андерсен обрел покой. Его не волновали ни планы императрицы, ни козни Драконов, чинимые ими друг другу, ни грядущая война с далекой отчизной.
Так продолжалось до одной мартовской ночи, особенно холодной и темной, хоть зима уже начала сдавать позиции с каждой утренней капелью.
Пхе Кён тогда нездоровилось за ужином, и, прождав ее пару часов, Юстас, не раздеваясь, уснул поверх покрывал. Проснулся он, оттого что чьи-то тонкие ноги обвили его бедра, как змеи. Андерсен сонно потянулся и огладил девичью кожу.
– Ты все же пришла…
Но она не ответила, только взялась за пуговицы на рубашке Юстаса. Обнажив его грудь, девушка провела по ней невесомыми пальцами и остановила их там, где мерно билось сердце, исцеленное ее любовью.
Он поймал себя на мысли, что этого слова между ними еще ни разу не прозвучало.
Тогда он открыл глаза, чтобы увидеть ее прекрасное лицо, и дернулся в ужасе: крепко обхватив его ногами, верхом на нем сидела чужая женщина, в правой руке сжимая нож. Юстас вскрикнул и попытался вырваться из ее хватки, отползти прочь. И не сумел.
Девушка занесла оружие над головой, но он перехватил ее кисть. Андерсен не мог ожидать, что в этой костлявой ручонке окажется столько силы, будто убийца вкладывала в нее всю свою волю к жизни. Подрагивая, острие опускалось все ниже, все ближе к ребрам. Страх сковывал и замедлял его движения, крик о помощи не находил ответа. Юстасу даже показалось, что его сердце разорвется еще до соприкосновения с металлом.
Когда он попытался остановить ее обеими руками, она запустила ему острые ногти между пальцев, заломив их, и впилась в сухожилия. Маленькие холодные ступни сдавили его колени так, что он даже не мог лягнуть нападавшую.
Девушка склонила лицо, обезображенное злобой, и прошипела по-олонски:
– Ты поплатишься!
«За что?!» – пронеслось в голове у Юстаса.
А нож достиг кожи и царапнул по ней зигзагом.
Сила в один миг покинула ее. Девушка обмякла и завалилась на бок, укрыв лицо Андерсена длинными волосами.
Он быстро выбрался из-под нее, вскочил с кровати и только тогда заметил Пхе Кён, застывшую с тяжелым подносом для бритвенных принадлежностей в руках.
– Я ожидала, что однажды застану тебя в постели с другой. Но не таким образом! – С дробным звоном она вернула поднос на туалетный столик и, покачиваясь, шагнула к распахнутым дверям. Юстас не помнил, как они открылись.
– Охрана! – закричала она в пустоту коридора. – Охрана, сюда!
– Бесполезно, – выдавил Юстас, стараясь, чтобы голос не слишком дрожал. – Я кричал, никто не пришел. Как тогда…
Пхе Кён повернулась к нему.
– Ты прав. Ждут, пока она с тобой разделается. Или ты с ней. Не узнаешь?
Он только помотал головой.
– Ее нужно связать, пока стража не вернулась на посты. – Андерсен осторожно перевернул оглушенную девушку на бок и стянул ей запястья поясом. Потом отвел волосы с бледного лица и вгляделся в черты. Пхе Кён поднесла поближе лампу. Но даже при свете он не заметил в неудавшейся убийце ничего знакомого. Разве что…
– Родинка на подбородке. Такая же была у наложницы, присланной ко мне в первые дни во дворце. Я прогнал ее.
– И тем самым обрек на унижение и наказание. – Пхе Кён обессиленно опустилась на край кровати и закрыла лицо ладонями. – Думай, думай.
Юстас сел прямо на пол там же, где и стоял. Царапина на груди саднила и сочилась кровью, пачкая одежду.
– Это была не ее идея. Кто-то дал ей оружие и подкупил охрану.
– А еще запер мою дверь снаружи. Услышав твой крик, я выбралась через тайный коридор для слуг.
Андерсен поднял с ковра отброшенный кинжал. Девушка могла раздобыть кухонный нож, на худой конец, длинные ножницы, но это оружие было дорогим, искусной работы, хоть и без украшений. Длинная рукоять, узкая овальная гарда с атласной кистью, прямое, чуть скошенное у острия лезвие.
– Нужно выяснить, кто подослал ее в первый раз.
– Не поможет. – Пхе Кён резким движением отерла лицо, словно умываясь. – Кто угодно мог отыскать ее после всего, что случилось. Она была опозорена, и каждый знал причину.
– Несчастная…
Переводчица покосилась на кулем лежащую наложницу.
– Да, пожалуй. Незавидная судьба.
Они помолчали еще немного.
– Если бы она преуспела, – тусклым тоном продолжила Пхе Кён, – виновной бы выставили меня.
– С чего ты взяла?!
– Во Дворце Лотоса не принято брезговать возможностями.
– Мы можем расспросить ее, когда очнется. Вызнать имя врага.
– Она ничего не скажет. Выучка.
Юстас поежился, представив себе такую выучку – умение молчать, несмотря ни на что. Он слышал, что олонские преступники откусывали себе языки, лишь бы ни в чем не сознаваться. И умирали на месте от боли и кровопотери.
– Ты хочешь отказаться от меня? – задал он терзавший его вопрос. – Так будет безопаснее. Для тебя.
Пхе Кён молча сползла с кровати на пол, приблизилась к нему на коленях и взяла лицо Юстаса в ладони. Пальцы были горячими. Он прикрыл глаза, и она поцеловала сначала левое его веко, а затем и правое.
– Меня это уже не спасет, – шепнула она, спускаясь губами к кровоточащей ранке. – И я не хочу спасенья.

***

Разбирательство было недолгим. Наложницу звали Молан, и она действительно ничего не сказала. Молчала, будто немая, до самого момента казни. Многие собрались посмотреть на то, как ей отрубают голову, но Юстас не стал.
Его терзало предчувствие, что это зрелище еще не раз догонит его, когда выбора уже не будет.
Закончился март, пронесся стылыми ветрами неприветливый апрель. По заявлениям императорских ученых, последний месяц весны обещал долгожданное тепло. Двор Лотоса оживал, расправлял окоченевшие члены. Все чаще звучали разговоры о Хонойском фестивале. У портных начался золотой сезон, когда все без исключения дамы и их благородные мужья бросились обновлять гардеробы, чтобы выгулять их под цветущими яблонями.
Они с герцогом разгадали все загадки Юэлян, но выполнили лишь четыре задания. Больше посланий от нее не приходило – Пхе Кён только разводила руками и говорила, что связной не появлялся. Юстасу не хотелось подозревать ее во лжи, высматривать двойное дно в блестящих глазах. Поэтому он решил допускать эту возможность чисто теоретически, рассматривать ее как равновероятную и не осуждать переводчицу за верность госпоже. И поначалу ему это удавалось.
Но чем ближе был фестиваль, тем сильнее он колебался.
В первом же послании императрица, хоть и выражаясь поэтическим языком, дала понять: все решится во время одной из церемоний во время праздника цветения яблонь. И тогда они приступят к воплощению плана герра Спегельрафа по интервенции Кантабрии. С другой стороны, им оставалось только гадать, насколько она довольна выполнением их части сделки. Ведь послание так и не было донесено до Рен Ву.
Юстас улучил момент и обратился со своими сомнениями к патрону.
– Я считаю все условия соблюденными. – Герцог оторвался от составления какого-то списка в своей книжке. – В письме говорилось, что мы должны явиться к последнему Дракону не поодиночке, на этом все.
Андерсену претил фатализм, в который со временем, как в скорлупу, ушел герцог. Он больше не наблюдал в своем патроне ни власти, ни мощи. Герцог более не управлял событиями, позволив им управлять собой. Может, давали о себе знать возраст или чужая страна со своими порядками, а может, бесчисленные неудачи привели его к позорному смирению. Еще пару дней Андерсен подбирал учтивые слова и выражения, чтобы донести эту мысль до Фердинанда и получить ответы.
Слуги хозяйничали в комнате герцога, подготавливая его вещи к путешествию в Хоной, и Юстасу удалось застать его в одиночестве на крытом деревянном мосту, перекинутом через декоративный ручей.
Фердинанд Спегельраф меланхолично наблюдал движение серо-зеленой воды. При ясном весеннем свете Юстас разглядел глубокие морщины, окольцевавшие шею.
Герцог не оборачиваясь поинтересовался, зачем ассистент отыскал его.
– Герр Спегельраф, вы знаете, какое глубокое уважение я питаю к вам. Но, проведя такое долгое время при дворе, я не вижу никаких результатов наших действий, кроме двух высокопоставленных мертвецов. – Юстас понизил голос, насколько это было возможно: – Мы маемся от безделья, в то время как кто-то держит ситуацию в своих руках, манипулируя людьми, которых мы, вероятно, даже в лицо не знаем. Не пора ли нам тоже предпринять что-то, чтобы не оказаться в западне в последний момент? Подготовить пути отхода?
Фердинанд сдвинул брови и вздохнул:
– Нет никаких путей отхода. Они были у тебя раньше, я давал шанс покинуть эту игру много раз, но раз за разом ты отвергал его. Твои бывшие друзья ведь картежники?
Юстас заторможенно кивнул, пальцы непроизвольно сжались на деревянных перильцах.
– Тогда ты должен знать, что такое ва-банк. Все наши карты разыграны, мы ждем ее хода. Мне терять нечего, домой можно вернуться только на огненной колеснице, и я давно иду ва-банк.
– То есть мы можем только ждать и уповать на то, что она сдержит слово?
– Она не давала нам никакого слова. Вспомни.
И Андерсен вспомнил. Никаких обязательств, одни намеки. А согласие Юэлян развязать войну по их правилам и вовсе прозвучало сиюминутной прихотью.
– Но как же…
– Ты был хорош. Исполнителен, сдержан, умен не по годам. Я мог на тебя положиться, хоть и не во всем. Теперь же ты вдруг вспомнил, что молод. Да еще и влюблен, – скривился герцог. – Но ты понял ценность собственной жизни слишком поздно. И, пусть мой совет тоже запоздал, не играй в игры, где не готов поставить все. Хоть бы и на женский каприз.
Спегельраф приподнял воротник старомодного пальто, прихватив его у горла, и пошел прочь по выложенной брусьями дорожке.
А Юстас остался на месте, кусая губы, запирая слова, не решаясь бросить патрону в спину всю злость, разочарование и страх, что бурлили в нем.

***

Хоной располагался ниже по течению великой реки Воа Ланг, в той долине, где поток мягко сворачивал на запад. Знатные семьи добирались туда разными путями: кто-то выехал заранее, чтобы подготовить летние резиденции к пышному, расточительному приему гостей; кто-то отправился поездом накануне, чтобы занять места в лучших гостиницах; а сам император Ли Мин Сен и его приближенные добирались до Яблоневого Дворца личным судном.
Как чудо техники его можно было не рассматривать – только одна труба, традиционный складной парус, похожий на крыло насекомого, два колеса с лопастями, перемалывающими воду в серую пену, относительно устаревшая конструкция, – но он так был украшен литыми драконами и лентами, замысловатой вязью иероглифов и орнаментов, что трудно было отвести взгляд.
Кантабрийские послы были удостоены чести разделить это недолгое путешествие с первыми лицами государства, чьи ряды ощутимо поредели.
Новый министр Изящных Наслаждений, казалось, из кожи вон лез, лишь бы оправдать свое назначение. Организация самого важного празднества в году, даже важнее Нового года, который являлся праздником скорее религиозным, нежели светским, тяжким грузом легла на тщедушные плечи. Новый министр принадлежал к очень слабой и отдаленной от двора ветви семейства Рен, а потому особой поддержкой других сановников заручиться не успел.
Путь по реке занял три полных дня и две ночи, и обе ознаменовались пышными фейерверками – Ли Мин Сен хотел, чтобы даже ночью жители Оолонга могли наблюдать его императорское величие.
Угощений было столько, что Юстас успел потерять интерес к еде: необычные сочетания фруктов, мяса и специй перестали удивлять его, монотонные в своем разнообразии. Ему в целом было сложно получать удовольствие от путешествия – редкую овцу ведут на заклание с такой помпой. Андерсену оставалось гадать, сколько овец напоят своей кровью корни яблонь?
Он старался не пересекаться с герцогом, что на небольшом судне было гораздо сложнее сделать, чем в огромном, полном потайных комнат и переходов, дворце. Пхе Кён также чувствовала его нарастающую тревогу. Юстас видел, как ранит ее, но ничего поделать с собой не мог. Он сомневался в ней, и с каждым днем все сильней, хотя их по-прежнему неумолимо влекло друг к другу. Так пылкий вечер оборачивался холодными простынями поутру.
Вверх по течению, навстречу императорскому судну, вышел из своего порта корабль императрицы Юэлян. Расчет был в том, чтобы они одновременно прибыли в Хоной, ознаменовав тем самым начало фестиваля и летнего сезона.
Ведомый укрепляющейся паранойей, Юстас отстранил слугу от утреннего бритья – одна мысль о таком смертоносном орудии, как лезвие, в чужих руках, так близко к его горлу, приводила Андерсена в ужас. В утро перед прибытием он уже привычно ровнял бородку и усы короткими ножницами, но, когда взялся сбривать лишние волосы с кадыка, пальцы его дрогнули, и он слегка порезался. От вида собственной крови Юстас сначала впал в ступор, а минутой позже сполз по стене каюты, скорчившись, как загнанная тварь. В таком положении он провел не менее часа, пока не смог взять себя в руки и выйти на люди.
После полудня с палубы уже можно было рассмотреть раскинувшиеся по берегам знаменитые яблоневые сады Хоноя. Кроны еще не покрылись облачными шапками соцветий, но тут и там сквозь полупрозрачную зелень белели жемчужные россыпи.
Придворные ликовали, наблюдая синхронный танец двенадцати юных дев, во время которого те ловко подбрасывали и ловили пестрые круглые веера друг друга.
Юстас не мог заставить себя находиться в их обществе, в обществе будущих покойников, блеклых и ледяных, как речная рыба.
Пхе Кён подошла незаметно. Она протянула руку и на миг сжала его пальцы. Юстас ответил на эту скромную ласку, такую живую в мире его призрачных демонов.
– Ты не в себе, – шепнула она, прикрыв рот веером. – Я понимаю, но у людей могут возникнуть вопросы и подозрения.
Он окинул ее долгим взглядом, как если бы хотел запечатлеть навечно: свой зимний синий наряд она сменила на голубой, с орнаментом из белых цветов, а волосы распустила, как и все кисэн – высшие служанки – по случаю праздника, и они потоками патоки стекали по ее плечам. Юстас одновременно мог и не мог назвать эту женщину своей.
Пристальное внимание заставило ее чуть порозоветь и недоуменно поднять брови:
– Что не так? Тебе нездоровится?
– Помнишь, ты сказала, что не хочешь спасения?
Темные ресницы мигом опустились, отсекая Юстаса от всего, что крылось в ее душе.
– Да, я помню эту поэму, – тонким голосом отозвалась она. – Героиня клянется возлюбленному в вечной верности и готовности разделить его горькую судьбу.
«Возлюбленному» – вот что она сказала. Сказала, что любит, пусть и прикрывшись по привычке поэзией. Огонь этих слов за секунду выплавил лед из сердца. Юстас глупо и часто заморгал. Совладать с собой удалось, только остановив взгляд на проплывающем мимо береге.
Пхе Кён не уходила, видимо, дожидаясь ответа.
– А что, – начал он, – если возлюбленный вовсе не хочет больше ни жертв, ни борьбы, ни горечи? Что, если он хочет спасения не для себя, но для двоих? Ведь он тоже питает к… героине сильное чувство.
Сил взглянуть на нее после такой глупости не обнаружилось.
– Если кто-то будет спрашивать, скажу, что Андерсен-мо плохо переносит качку, – пробормотала переводчица.
И удалилась так же неслышно, как подошла.
Юстас с тихим стоном опустил голову на руки. Впервые женщина призналась ему в любви, а он выставил себя последним гнилым трусом. Неудивительно, что Пхе Кён оскорблена.
Позже, когда день начал клониться к закату, на палубу выкатили огромные барабаны, оплетенные канатом. Они были даже больше тех, что пять лет назад привозили в Кантабрию. Их установили в центре, а трон Ли Мин Сена – ближе к самому носу. Знать заняла места по обе руки от него. На западном берегу уже виднелись очертания величественного Яблоневого Дворца с его многоярусными гнутыми крышами и смотровыми башнями, а на горизонте обрисовался силуэт корабля императрицы.
Барабаны вздрогнули боем, отзываясь гулом в крови. Им ответили зеркальным ритмом.
Два корабля надвигались друг на друга, будто готовые к столкновению. Юстасу даже показалось, что он видит Юэлян, стоящую у носовой фигуры дракона, облаченную в золотую броню.
Но придворные все так же бурно восторгались празднеством.
В выверенном танце два корабля едва разминулись и бок о бок вошли в речной порт под расцветающим фейерверками небом.
Слуги опустили широкие трапы на берег, и императорская чета синхронно ступила на них. Когда очередь спускаться дошла до Юстаса, герцога и Пхе Кён, он потерял было их из виду. Но, вновь обнаружив высочайшую чету на помосте, откуда Ли Мин Сен приветствовал трудолюбивый народ Хонойской долины, Андерсен заметил, что за их спинами стоит незнакомый ему молодой олонец. Ему было не больше двадцати пяти, длинные черные волосы собраны в высокий пучок; по стати, строгому кителю и парадной сабле на боку Юстас понял, что вместе с Юэлян прибыл старший сын императора – Ли Мин Тен. Тот самый неспособный продолжить династию наследник.

***

Ни во время вечернего пира, ни наутро и ни в последовавший за ним день не произошло ничего удивительного или зловещего.
Двор разместился на новом месте, хотя для многих оно не было новым – лишь юные представители олонской знати в свой первый светский сезон открывали для себя Яблоневый Дворец.
Вечером второго дня давали бал, если можно было так выразиться. Девушки и юноши танцевали по очереди: двигались цепочкой по кругу, исполняя простые, но элегантные па и демонстрируя роскошь нарядов, расписанных по шелку и расшитых бисером. Ни кружев, ни перьев, так любимых модницами Кантабрии, Юстас не заметил. Девицам благородных домов дозволялось надевать только бледно-розовое, а молодым людям – лишь темно-зеленое и коричневое. Многие юноши носили лейтенантскую форму, так как окончили военные училища Оолонга.
Пхе Кён шепотом поясняла, что каждая деталь подобных мероприятий пронизана символами фестиваля цветения.
Впрочем, цвета всегда много значили в жизни императорского двора: слуги носили черное; кисэн и личные камердинеры могли надевать одежду всех оттенков синего и голубого, в зависимости от сезона; знать, кроме девиц на выданье и их потенциальных женихов, наряжалась как душе угодно, но не носила золота, а император с императрицей облачались в пурпур, золото и черный – это значило, что правитель служит своей стране.
Юстас, ранее увлекавшийся изучением нравов и обычаев других стран, слушал ее вполуха. Он не сводил глаз с императорской четы, сидящей на возвышении. Пурпур, золото и чернота – тлеющие у всех на виду угли.
Ли Мин Сен, по своему обыкновению, был благодушен и отстранен. После благословления юных созданий он погрузился в созерцательную полудрему, и Юстас негодовал: как, так упорно вперяя взгляд в пространство, можно ничего не видеть? Лицо Юэлян по-прежнему оставалось непроницаемой фарфоровой маской, разукрашенным блюдом. Красные брови-точки, похожие то ли на две кровоточащие ранки, то ли на вторую пару демонических глаз, делали ее совершенно бесстрастной. В довершение всему она то и дело прикрывала рот веером, только глаза чернели на лунном лике.
Предыдущим вечером она не подала виду, что знакома с кантабрийскими послами. Тогда Юстас вздохнул чуть свободнее – она могла это сделать, пусть и с неведомой целью. Эта женщина была соткана из загадок. Она устрашала, как танец палача: олонский воин делает несколько кругов вокруг осужденного на смерть, развлекая публику чудесами фехтовального искусства, и несчастный не знает, в какой именно миг его голова отделится от тела.
Из беспомощной мстительности Андерсен убедил себя в том, что без белил и туши Юэлян невзрачней любой крестьянки, а под громоздким платьем не кроется ни единой женственной выпуклости. Мысли были недостойными взрослого и образованного мужчины, но принесли гадкое минутное облегчение.
Герр Спегельраф выглядел утомленней обычного. После официальной части и угощения – пять перемен блюд – он сделал круг по бальному залу, побеседовал со всеми, с кем посчитал нужным поддерживать связь, и удалился в свои покои. Когда он раскланивался перед троном, извиняясь за ранний отход ко сну, Юстас был готов поклясться, Юэлян посмотрела прямо на него. Остановив на несколько мгновений взгляд на ассистенте герцога, вздрогнула крыльями крохотного носа, будто к чему-то принюхалась, и отвернулась. За этот миг Юстас с головы до ног покрылся холодным потом, внутренности скрутило комом плесневелого тряпья.
После окончания бала – гости уже разъезжались, несколько групп зрелых дам в укромных уголках зала шепотом оговаривали брачные сделки – Юстас с наслаждением заперся в новой комнате. Его слегка мутило от нервного напряжения и переедания, что, как он рассудил, было неразделимыми причиной и следствием. Но не успел он расстегнуть запонки, как в дверь постучали, судя по звуку, носком туфли. Стук был условный, и Юстас открыл. Пхе Кён чуть натянуто улыбалась ему поверх подноса с чайником и чашками.
– Я подумала, что нельзя завершить подобный вечер лучше, чем чаем. – Она потеснила его в проеме и вошла.
Юстас мигом заставил себя проглотить все возражения. Еще не хватало повторно обидеть девушку.
Вместо этого он с немалым удовольствием произнес привычное:
– Что ты выбрала сегодня?
– Это секрет.
Выученные движения словесного танца приглушили разросшееся между ними непонимание.
– Хочешь, чтобы я угадал?
– Хочу, – кокетливо отозвалась она. – И неважно, сколько отнимут у тебя размышления.
«Уж лучше думать о чае, чем о неотвратимом», – промелькнуло в мыслях Юстаса.
Напиток горчил и одновременно отдавал сладковатой корой, слегка вязал язык, но в целом облегчил, расслабил липкую паутину, теснящую внутренности. Силы будто вернулись к нему.
В тот же час он применил их самым приятным для обоих образом.

***

Фестиваль цветения традиционно длился две недели, в то время как яблони расцветали в полную мощь. После начиналось размеренное течение лета, наполненное семейными приемами в родовых поместьях, где под строгим надзором матрон и нянек юноши ухаживали за девушками, с родителями которых был заключен предварительный договор. Осень, как правило, была сезоном свадеб, и многим семьям хотелось успеть провести церемонию в месяц листопада и быть запечатленными на первых портретах в окружении рдеющих деревьев – единственный шанс облачиться в запретное золото.
На третий день фестиваля двор почти полным составом отправился на прогулку по яблоневым садам. Герцог остался во дворце, сославшись на дурное самочувствие.
Хонойские сады действительно были прекрасны: стройные деревца росли не армейскими шеренгами, а так, будто сама природа разбросала семена и яблони проросли там, где им хотелось. Выверенная иллюзия, достойная называться искусством.
Нежная весенняя трава застенчиво обрамляла прогулочные дорожки, рассчитанные точно на двоих человек. Юстас предпочел бы созерцать безмятежную красоту садов в компании Пхе Кён, но неожиданно к нему решил присоединиться молодой Рен Пон, новый Дракон Изящных Наслаждений.
Под сень деревьев они вошли втроем: Андерсен и Рен Пон рядом и Пхе Кён чуть позади. То тут, то там среди стволов мелькали нежно-розовые, зеленые и пестрые одеяния придворных. В отличие от своего предшественника, Рен Пон носил костюм, скорее подходящий землевладельцу из феодов, чем олонскому министру и аристократу. Из чего Юстас сделал вывод, что ранее тот жил в одной из западных провинций ближе к границе.
Дракон все не решался заговорить о том, что заставило его искать общества Юстаса. Он разглагольствовал о баснословных затратах казны на все этапы празднества, жаловался на нерадивых танцовщиц и жадных поставщиков, причитал о никем не замеченных накладках и бахвалился собственной смекалкой. Юстас понимал, что ему не хватало поддержки и признания, но чувствовал, что за этой тирадой последует нечто важное. Ждать пришлось долго. Выговорившись – а говорил Рен Пон очень быстро и сбивчиво, отчего у Андерсена даже голова заболела, – Дракон перевел дух, прекратил наконец яростно жестикулировать, спрятал суетливые руки в карманы пиджака и опасливо заглянул в лицо собеседника.
– К чему я все это… Меня не готовили к высокой должности. После свадьбы мы с супругой только пару раз являлись на поклон Его Императорскому величеству. Но теперь придется наверстывать, учиться на ходу.
Юстас понимающе осклабился. Сановник выглядел жалко и совсем неподобающе, а если прислушаться к манере речи, то и вовсе казался неотесанным деревенщиной. Ни дать ни взять мелкий лавочник. Его сожрут с потрохами, если останется кому.
– На днях я узнал – поймите правильно, совсем случайно, – что в день смерти дяди вы наносили ему визит. Более того, вы присутствовали в комнате, когда туда проник убийца. – Он пожевал оттопыренную нижнюю губу над жидкой черной бороденкой. – Вы видели его смерть.
Это был один из самых вероятных вариантов развития беседы, а потому Юстас был к нему готов.
– Ужасно. В жизни не видел ничего более жестокого…
– Вам нет нужды выражать соболезнования, я уже слышал множество их, и все были пустыми. Я клоню вовсе не туда. Кроме того, что вы были в покоях Рен Ву, я слышал также и другое. Что вы приходили к нему с неким… деловым предложением. И поскольку теперь эту должность занимает ваш покорный слуга, – тут он прикоснулся к груди и чуть склонился, – вы можете повторить ваше предложение мне. Кто знает, может, все сложилось наилучшим образом и мы найдем общий язык там, где мой родственник не проявил бы нужного понимания?
Юстасу пришлось признать – Рен Пон не был так уж прост. Ему быстро удалось перехватить сеть осведомителей и начать вызнавать информацию. Что ж, если он переживет этот злосчастный фестиваль, возможно, у него есть шанс.
Но и такой поворот беседы не застал его врасплох.
– Боюсь, то предложение на данный момент потеряло силу. Кантабрия переживает непростой период, и от идеи возобновить олонскую ярмарку в Хестенбурге пришлось отказаться до следующей осени. Внутренние противоречия, можете себе представить, борьба с организованной преступностью. – Все это Андерсен знал из газет, которые не забывал выписывать герцог через феоды. – Так что, пока ситуация вновь не станет стабильной, мысль о таком масштабном посольстве можно отложить на потом.
Рен Пон слушал его внимательно, время от времени раздосадованно цокая языком.
– Андерсен-мо, вы ошибаетесь. Именно сейчас и стоит обсуждать события следующей осени, чтобы заранее подготовиться. Напротив, весьма неразумно было бы полагать, что вы сможете организовать все за каких-то полгода!
И он вновь пустился в долгие рассуждения о том, как много всего нужно подготовить к поездке в Кантабрию. Юстас позволил себе слушать слово через два, время от времени отзываясь общими фразами.
По крайней мере новому Дракону не удалось докопаться до опасных глубин. Это хоть и немного, но успокаивало. И никто не говорил им, что нужно пытаться завербовать еще одну беззубую рептилию.
Фестиваль тем временем набирал и набирал обороты. На смену балам пришли военные парады. Демонстрация чистой силы, так жестоко неуместная посреди цветущего царства покоя.
Ими руководил Ли Мин Тен, сын императора, главнокомандующий армией Оолонга. Вымуштрованная до автоматизма пехота, элитная кавалерия, новейшие достижения артиллерийской инженерии и летающие громады. Все это прошло перед глазами Юстаса, и он не смог удержаться от мыслей о том, как эти сапоги, копыта и колеса пройдутся по кантабрийским дорогам, вспашут поля, разотрут в порошок чьи-то кости. О, он не хотел бы очутиться там, когда все начнется.
Но, по плану герцога, война должна была быть молниеносной: несколькими точными ударами свергнуть власть и установить господство Юэлян и ее наместника Спегельрафа. Они вернутся позже, когда все уже свершится. Смотреть на издержки истории не так необходимо. Тем не менее Юстас не чувствовал ни малейшей уверенности в том, что все пройдет по плану, и каждая малодушная мысль была лишь попыткой защитить сознание от назойливых фантазий о льющейся крови, развороченных внутренностях, дыме сожженных деревень.
В одной из них жили его престарелые родители и неходячий брат.
Наблюдая многоликую орду, отличимую от кантабрийских солдат только чуждыми чертами лиц, он с тоской подумал о вечернем чае, унимавшем дурноту и тревогу, что лишала его сил.
После парада он вновь предпринял попытку поговорить с герцогом, чего не делал уже больше недели. Патрон поразил его запавшими глазами и землистым цветом лица. Тонкие губы Фердинанда были все в трещинах, а ногти пожелтели. Он походил на восставшего из могилы, но заметить это можно было только вблизи.
– Как вам парад? – издалека начал беседу Андерсен. – Впечатляюще, не так ли?
Герцог только отвел потускневшие бледно-голубые глаза.
– Да что с вами? – Юстас потерял последнее терпение.
– Время. Думаю, это оно.
Ассистент не стал возражать, что герцог еще не в том возрасте, чтобы сетовать на него. Вспомнить того же хитреца фон Клокке, который и в более преклонных летах был вполне бодр и доволен жизнью. Списав все на нервное истощение, Юстас отмахнулся от этих мыслей.
– Так много ошибок привело к тому, что есть. – Герцог повел рукой, как бы указывая на окружение. – Я пытаюсь анализировать, восстановить цепь, чтобы разглядеть ту точку, после которой уже не было возврата. Списки, бесконечные списки. Имена, даты, суммы… нет ответа.
Юстас не стал перебивать его, смущенный нежданным откровением. Так вот что все время строчил в своей записной книжке герцог – отвернувшись от насущного, он искал ошибки в прошлом. И в конце концов заблудился в нем.
– Сейчас методом исключения я нашел один из поворотных моментов. Но его уже ничем не исправить. А когда все было в моих руках, у меня не было на это никакого желания. Мелочь, глупость, шелуха. Детские обиды – что может быть ничтожнее?
– Что вы имеете в виду, герр Спегельраф?
– Как ты знаешь, у нас с покойным Иоганном был уговор о браке моего старшего сына с его дочерью. Уговор негласный, но он тогда казался человеком пусть не чести, но слова. Я рано начал понимать, что Антуан слаб разумом, уязвим, что кровь его сильно подпорчена этими безумными Виндхундами… – Он неприязненно сощурился. – И я решил лишить его наследства, объявив недееспособным. Ты знаешь закон.
Андерсен понимающе кивнул. Но тогда выходило…
– Вендель младше Антуана всего на два года, они с Агнесс ровесники. Он здоров, умен, физически развит. Вот только он не выказывал никакого сыновнего почтения с самого детства. Я решил известить его о своих намерениях, прежде чем подписать документ о том, что титул и замок отойдут ему – как и долг жениться на принцессе. Проявить свое расположение. После этого разговора он сбежал из училища. Исчез. Мне доносили, что он осел на юге Иберии, но искать его было уже ни к чему. Болезнь Антуана, ставшая очевидной позднее, повлияла на решение короля, и мне пришлось действовать иначе.
– Но, герцог, я не вижу никаких ошибок. Вы были в своем праве, действовали по закону.
Фердинанд покачал головой и неловко поправил безупречные манжеты с изумрудными запонками.
– Ты такой же, как я. Проводи меня до комнаты, мне нужно отдохнуть до вечернего приема. Говорят, снова будут фейерверки – от них начинается мигрень.
Юстасу пришлось взять патрона под руку. Они шли меж рядов гвардейцев, которые по сравнению с настоящей армией казались ряжеными болванчиками, восковыми фигурами в ярких камзолах и шлемах с высокими плюмажами. Они шли, и Андерсен поражался хриплому дыханию герцога, некогда самого могущественного человека в Кантабрии. Будто прошлое по ночам злым духом садилось ему на грудь и душило, давило.
– И все же, герр Спегельраф, в чем, вы считаете, была ваша ошибка со средним сыном? Он был связан с другой девушкой и потому не хотел свадьбы с принцессой?
Фердинанд только приподнял уголок рта, сухой и чуть кровоточащий.
– О нет, это было бы слишком просто. Он ненавидел меня за то, что я не любил его. Ни дня.

***

После беседы с герцогом Юстас долго не мог найти себе места. Почти решившись отправиться в императорский музей диковин и редкостей, находившийся в восточном крыле Яблоневого Дворца, в последний момент он передумал и направился к своим покоям. Его переполняло раздражение, которое помешало бы насладиться видом необычных экспонатов, даже если другого случая не представится.
Едва свернув за угол, у своих дверей он увидел Пхе Кён. Согнувшись и воровато оглядываясь, она орудовала шпилькой в замке. Юстас затаился, чтобы она его не заметила, и стал наблюдать. Спустя несколько мгновений замок щелкнул, и девушка, еще раз оглянувшись, проскользнула внутрь.
Она могла прийти к нему в любой день, в любой час, но почему-то ей понадобилось пробираться как воровке, пока его не было.
Юстас выждал еще минуту и ринулся следом.
Он распахнул дверь, быстро огляделся и с огромным усилием подавил крик: девушка размешивала какой-то порошок в графине с питьевой водой.
В два прыжка он оказался рядом и схватил ее за запястье. Серебряная ложка жалобно звякнула о хрусталь.
– Тебе лучше объясниться! Что все это значит?!
Из ее глаз брызнули слезы.
– Не заставляй меня!
– Как ты могла, Пхе Кён! Это она велела меня отравить? Она?! И ты не смогла ослушаться. – Он отшвырнул ее руку, как ядовитую гадину. – Я верил тебе…
Кисэн тут же перестала плакать и зло сощурилась.
– Нет, ты никогда мне не верил. Ты мне и теперь не поверишь!
– Тогда объясни, не делай из меня идиота! – Юстас уже не сдерживал голос, позволив себе опуститься до воплей. – Может, я и чужак, может, я и не понимаю этих ваших женских уловок, но как прикажешь понимать, когда служанка императрицы тайком подсыпает тебе что-то в воду?!
На этих словах Пхе Кён бросилась к нему, одной рукой обняв за шею, а другой зажав рот.
– Тише, умоляю! Ты нас погубишь…
Юстас осекся, осознав, что переступил черту, забыл об осторожности. Когда Пхе Кён убедилась, что он не будет больше шуметь, то освободила его губы и головой прильнула к груди.
– Ты мне не веришь, – шепотом повторила она. – Но раз так, то какой во всем этом смысл?..
– Пхе Кён…
– Это не яд. Это противоядие.
Мозаика сложилась с керамическим щелчком. Стремительно нарастающая болезнь герцога, вечерние муки, сладко-горький чай… Пхе Кён спасала его день за днем, а он день за днем ждал ее предательства.
– Как давно?..
– С первого пира на фестивале.
Андерсен кивнул. Именно тогда он впервые почувствовал тягучую дурноту.
– А герр Спегельраф? Он не получал противоядия?
– Если бы вы оба оставались здоровы, это было бы слишком подозрительно. А ты молод и лучше сопротивляешься отраве. Пойми, я не могу его спасти. Только тебя.
– Но вода… Неужели чая недостаточно? Я исправно пил его по вечерам.
– И даже не морщился. Почти, – нервно хихикнула девушка, но тут же нахмурилась, как от головной боли. – Сегодня все решится. Она не хотела, чтобы вы хоть слово сказали против нее, чтобы зародили хоть маковое зерно сомнения. И герцог должен умереть.
– Нет.
– Боюсь, что да.
– Я не могу этого допустить. Он мой патрон, он мне почти отец. – Юстас и сам не понимал, верит ли в собственные слова.
Он служил герцогу последние семь лет, оборвав связи с родной семьей, насколько это было возможно. Фердинанд Спегельраф был сухим, ожесточенным человеком с ледяными разумом и сердцем – и втянул его в чудовищные события.
Был?..
– Слишком поздно, Юстас.
– Что произойдет сегодня?
Ее губы дрогнули в саркастической усмешке:
– Цветенье опадет, чтоб место дать плодам, и птицы семя унесут в чужую землю.
– Когда ты получила ее письмо?
– Неважно. – Пхе Кён вновь взяла его за руки, нежно сжав. – Мы убежим.
День медленно гас за окнами. Когда небеса почернеют, их ткань разорвут огненные цветы фейерверков. Вечерний праздник все решит.
– Как мы это сделаем?
– Пока ты не должен знать. Просто доверься мне и делай, как я скажу.
Юстасу отчего-то вспомнился Дюпон с его вечными галльскими присказками на каждый случай. Сейчас бы он сказал… как же это? Когда одна ситуация неуловимо похожа на предшествовавшую и возникает чувство, что ходишь по кругу. Выражение так и не вспомнилось, но осадок остался.
– Хорошо, я сделаю, как ты скажешь.
– Спасибо. – Пхе Кён запечатлела легкий поцелуй на его пальцах. – Постарайся, чтобы при тебе было все необходимое, но не больше, чем можно пронести на прием незаметно.
– А теперь я хочу побыть один. Мне нужно собраться… Вещи, силы, мысли.
Не говоря ни слова, девушка кивнула и покинула комнату. Юстас поднес к губам костяшки пальцев, на которых еще звенел ее поцелуй, и с силой прижал.
Тот, кто говорил, что все уроженки Оолонга схожи между собой, был вовсе не таким дураком, как он полагал ранее. И Юэлян, и Пхе Кён не стремились посвящать окружающих в свои планы, требовали, чтобы за ними следовали слепо, повинуясь силе веры, страха или любви. Но Юэлян он ненавидел и боялся, а Пхе Кён… Ее поступки говорили за нее. Неизвестно, что было бы с ним, если бы не тот чай.
Жестокий мир, жестокая земля. И пустые, беспомощные руки.
Герцог должен умереть.
Это не имело никакого смысла. Если они собираются бежать, неважно, умрет ли герцог прямо во время приема, уронив голову на блюдо. Все люди смертны, и каждый однажды отправится в Хельхейм. Но нет нужды герцогу умирать такой грязной и подлой смертью.
Юстас взял графин с подноса и вгляделся в воду. На дне еще колыхался мутный осадок. Он размешал его длинной ложкой, отряхнул с нее капли о горлышко.
Герцог не должен умирать. Сегодня.

***

Барабанный бой грозил размозжить ему череп. Сиянье огней, фонарей в виде гигантских бумажных цветов сбивало с толку. Мельтешение, сполохи, гром. Живое биение крови в венах.
В нагрудном кармане – паспорт на имя Магнуса Берча. На шее – замшевый мешочек с последней дозой противоядия, что в последний миг передала ему Пхе Кён. Не помешал бы револьвер, но Юстас не знал, будет ли когда-нибудь способен использовать его вновь. Деньги, кантабрийские и малоземельные, хранились у герцога. Нищий, пустой, легкий.
На юг. В Александрию, в Борджию. На острова, хоть к троллю на рога.
Прочь.
Банкет проходил как обычно. Он улыбнулся служанке, подававшей ему пищу. Как прекрасно выглядело желе с застывшими в нем яблоневыми соцветиями, как изысканно. Та же девушка подавала блюда и герцогу, но он не прикасался к еде, лишь делал вид, как и было уговорено. Пхе Кён бросала на Юстаса умоляющие взгляды. Он ответил ей одними губами, ее же словами: слишком поздно.
После десертов выступали танцоры, копейщики, глотатели огня. Здесь любили огонь. Пламя, искры, угли. Пестрые, бесхребетные, слабые наследники царства драконов.
Гонг пробил, и императорская чета поднялась со своих мест. Они проследовали на балкон, выходящий на огромную площадь перед Яблоневым Дворцом. Празднество продолжалось снаружи, и через несколько минут должны были начаться фейерверки.
Герцог схватился за сердце. Мял на груди рубашку, ногти скользили по атласу галстука и пуговицам. Кто бы мог подумать, что старый судья утаивал такие лицедейские таланты от зрителей. Хотя большая часть яда все еще была в его крови.
– Врача! – не слишком громко, но все же достаточно слышимо воскликнул Юстас. – Нужен врач!
Врача, разумеется, среди знати не оказалось. Двое из проходящих мимо в толпе, что стремилась занять свои места на балконе уровнем ниже императорского, учтиво посоветовали обратиться к доктору, который находился теперь в своих покоях.
– Я провожу вас, – тут же вызвалась Пхе Кён. – Я знаю, где найти врача.
Юстас легко подхватил руку герцога, закинув себе на шею.
Никто не стал их задерживать, лишь на несколько секунд ему показалось, что уж слишком внимательно смотрит на них Ли Мин Тен, старший сын императора, которому тоже было не место рядом с отцом и его супругой.
Но осторожность не бывает лишней, а потому Юстас довольно громко произнес по-олонски:
– Боюсь, мне тоже понадобится доктор… – И неуверенно изобразил некие муки.
– Тогда скорей, по этой лестнице, – тут же подхватила Пхе Кён и повела их за собой.
Едва роскошный зал скрылся из виду, девушка чуть замедлила шаг, высчитывая стеновые панели.
– Сюда, – наконец решилась она и отодвинула одну из них, совершенно неприметную на первый взгляд, в сторону.
За стеной, вопреки ожиданиям, был не мрак, но вполне обжитое пространство: светлый коридор с газовыми рожками, чистые доски пола, высокий потолок без признаков паутины.
Герцог продолжал безвольно висеть на Юстасе, хотя в спектакле больше не было необходимости.
– Герр Спегельраф, вам плохо?
Тот не ответил, лишь вяло мотнул головой.
– Пхе Кён, я не понимаю…
Девушка продолжала шагать по коридору, по-прежнему отсчитывая повороты и балки.
– Здесь нечего и понимать, – бросила она через плечо. – Ты ослушался меня и сделал только хуже. Дал своему патрону сильный антидот, к которому организм был не готов, тем самым запустил… мне сложно объяснить. Но если кратко, то без лечения настоем противоядие сработало как яд.
Юстас бессильно выругался. Не его игра, чужое поле боя, на котором правила меняются каждую секунду. Выиграть невозможно.
– Мы что-то можем сделать? – Он подтянул герцога повыше и поволок с чуть большим усилием.
– Не сейчас. – В голосе Пхе Кён, чуть приглушенном стенами коридора, впервые послышалось сожаление. – Еще немного – и запустят фейерверки. Если выберемся живыми, я попытаюсь его спасти.
Еще пару минут они брели по лабиринту дворцовых застенков в молчании, пока Пхе Кён не вывела их к дверце подъемника.
– Мы выйдем через комнаты слуг и вниз мимо котельной, а оттуда спустимся к реке, где ждет лодка. Все на площади, не каждый день бывает такой праздник.
Она дернула на себя деревянную ручку, и где-то в недрах стен заскрипел, заворочался механизм. С тихим звонком кабина остановилась на их уровне, и Пхе Кён отодвинула решетку в сторону. Юстасу удалось привалить ослабевшего герцога к стене внутри кабины, чтобы хоть немного передохнуть. Еще один поворот ручки, и деревянный короб пополз вниз по шахте.
– Скажи мне, Кён, скажи наконец, что она задумала…
Кисэн не смотрела ему в глаза.
– Теперь уже нет смысла скрывать. Но дай мне еще немного времени.
– Нет, сейчас! – разозлился Юстас. – Сию минуту! Я не могу больше блуждать в тумане. Я хочу знать, что задумала эта гадина…
Он так и не смог разгадать ответный взгляд на этот его выпад, но тут же забыл о нем, потому что Пхе Кён заговорила:
– После заманчивого предложения со стороны Кантабрии Драконы сцепились друг с другом, хотя ранее и помыслить не могли о том, чтобы занять трон. Ждать смерти императора им стало невмоготу. Госпожа все сделала для того, чтобы, когда он погибнет, под подозрение попал каждый. А вы – шпионы, развалившие ее двор по указанию вашей королевы. Под пытками или без них, но это подтвердит каждый. И тогда она провозгласит себя правительницей, казнит несогласных и объявит Кантабрии войну.
– И ты молчала…
– Да. Молчала и делала, что считала нужным, – процедила девушка. – Как и ты сам.
Спорить с этим было невозможно.
– А какая судьба была уготована тебе, Кён?
– С того момента, как я выбрала тебя… Я избрала и твою судьбу.
И она с этим смирилась. С будущей смертью или жизнью в бегах. Ради него. Предателя, труса, лжеца, убийцы.
Кабина подъемника остановилась, угрожающе заскрежетав.
– Сюда. Вот спальни слуг, теперь налево, – командовала кисэн. Было видно, что бегство она планировала с умом. – Отсюда видно дверь котельной, мимо нее крутая лестница и спуск к реке.
Герцог между тем будто становился все тяжелей, все реже переставлял ноги. Юстас взмок, и холодный ночной ветер тут же прохватил его, едва они ступили на стальные ступени служебной лестницы.
В небе начали расцветать гигантские пламенные астры, одна за другой. И выше, и выше. Алые, золотые, зеленые, синие.
Беглецы ускорили шаг, насколько это было возможно, но Юстас то и дело оглядывался на фейерверки. Они стрелами взмывали вверх и разрывались на сияющие осколки, и даже здесь было слышно, как благоговейно вздыхает толпа у подножия дворца.
Андерсен уже мог видеть лодку, о которой говорила переводчица. В ней не было гребца, за весла придется сесть самому.
А фейерверк и не думал прекращаться. Небо горело тысячей гаснущих искр.
Юстас из последних сил втащил обмякшее тело герцога в лодку и уложил его в углубление между скамеек. Девушка приподняла и повернула набок его голову.
– Так он не захлебнется рвотой, – пояснила она.
– Я люблю тебя, Пхе Кён.
Она резко вскинула голову и встретилась взглядом с Юстасом:
– Вот как?
– Да, именно.
Она хотела что-то ответить, даже наметилась в уголках рта застенчивая улыбка, как вдруг раздался грохот, сотрясший все сущее.
Звук отличался от шума фейерверков. Это был звук крушения, разрушения.
– Смотри! – вскрикнула Пхе Кён и указала пальцем за спину Юстаса.
Он обернулся и увидел, как полыхает в вышине императорский балкон, как со стоном рушатся вниз его балки. В общей какофонии он различил людские вопли, полные боли и ужаса.
– Нам пора, – решился Юстас.
Пхе Кён кивнула и забралась в лодку.
Они взяли каждый по веслу, и великая река Воа Ланг благосклонно расстелила перед ними свои быстрые волны.

#19. Гибель богов

Был вечер. Они с Анхен и шестью охранниками возвращались от Гауса. Тот что-то мямлил о заминках, связанных с опиумом. Дескать, его олонский поставщик лишился высокого покровительства из-за смерти крупного сановника. Умолял об отсрочке.
Миннезингеру не пришлось его бить. Для этого у него теперь были чужие руки, вот только свои от этого чище не становились. Пришлось пригрозить Гаусу, взять с него больше денег, дать новый, пугающе короткий срок, в течение которого тот обязан раздобыть товар. Порядок был одинаков со всеми подданными Теодора.
Так что в Угол Олле возвращался в препоганом расположении духа. Теперь, когда цели расплатиться с Крысиным Королем не стояло, он мог предпринять попытку к бегству в любой день. И не решался. Одно дело оставалось незавершенным, и для этого дела ему нужна была помощь Хелены Стерн. Они договаривались, причем совсем недавно, что она обнародует все найденные против Гауса доказательства в конце весны, к Бельтайну. Но, похоже, ему придется ее поторопить. И защитить, если понадобится.
Едва один из громил предупредительно открыл ему дверь, ведущую в подвал старого здания, на Олле обрушилась волна.
Множество рук и безобразных раззявленных ртов разом потянулись к нему, заставив отшатнуться. Охрана мигом окружила их с Анхен, сдерживая внезапный натиск Крыс.
Сквозь шум возгласов, скрип стульев и скрежет битого стекла под подошвами он расслышал: «Сдох! Да здравствует!»
Миннезингера пригвоздило к ступеням. Его теснили широкие спины собственных громил, острое плечо Анхен впивалось куда-то под ключицу, сама она страшно сквернословила и рвала из-за ремня «простофилю». Наконец ей это удалось.
Когда грохот выстрела смолк и с потолка белой пылью осыпалась штукатурка, девушка завизжала что было мочи:
– А ну заткнулись, мать вашу! Шаг назад! Кто будет ближе всех – получит пулю между зенок!
Знали они или нет, что в пугаче Анхен была только одна пуля, но толпа повиновалась и отхлынула. Олле насторожило другое – никто не наставил на них оружие в ответ. Он перескакивал взглядом с одного лица на другое, пытаясь получить объяснение. Вот Йон, карманник, задрал руки к потолку, как перед констеблем, и радостно скалится. Тучный бармен отвел глаза, будто к ним нагрянул чужак. Шайка, которая ранее помышляла убрать Олле с дороги, тоже не выказывала агрессии, а ее предводитель, Ормунд, обладатель плешивой головы и вечно гноящихся глаз, даже приподнял линялый котелок.
– Может ли хоть кто-то в благородном сем собрании взять слово и сказать, о чем шумим? – Олле раздвинул плотный ряд своих дуболомов, чтобы лучше видеть происходящее. – Как будто под моим обличьем сюда явился Йольский дед.
Шутка была так себе, в ответ ему раздался гогот и писклявое подобострастное хихиканье.
– Да здравствует Крысиный Король, Худший из Худших! – раздался чей-то пьяный голос. – Вот теперь-то заживем!
– Хоть у кого-то хватило смелости пришить эту дряхлую тварь…
– Лизал жопы легавым…
– Жил как падаль, так и подох!
– По одному, господа! – рявкнул Миннезингер, голова которого начала пухнуть в попытках разобрать разноголосый гомон. Казалось, запульсировала пустая глазница. – Пусть скажет Ван!
Но Ван, веснушчатый шестипалый увалень, не успел ничего сказать, только стащил с головы кепку и разинул рот, как со стороны лестницы, ведущей на верхние уровни Угла, раздался голос:
– Олле Миннезингер!
Он повернулся на звук и увидел одного из охранников Теодора. Тот неприязненно щерился, и вся его громоздкая фигура источала угрозу.
– Тебе лучше последовать за мной. Сейчас же. Можешь взять с собой охрану, если боишься.
Враждебность Клауса, так, кажется, его звали, отчего-то успокоила Олле. Хоть что-то привычное в этом доме умалишенных.
Не побоявшись выглядеть трусом, он кивнул двоим своим людям и двинулся к лестнице. Крысы расступались перед ним. Анхен, как и следовало ожидать, увязалась следом.
Когда они очутились в глухом и длинном, будто кишка, коридоре второго этажа, их провожатый остановился и заговорил:
– Ты сделал это?
– Нет, – на всякий случай ответил Олле.
Его уже настигали догадки о произошедшем, хоть он и не имел представления об обстоятельствах.
– Либо ты хороший лжец, либо… – Клаус помолчал, разминая костяшки пальцев. – Я ходил в школу при ратуше лет пятнадцать назад. Недолго, пока отчим не помер. Когда узнал, что какой-то щегол подорвал это поганое место, хохотал так, что чуть пивом не захлебнулся. Ты славно позабавил всех. Но шутки кончились, поэтому я спрашиваю еще раз: ты убил Теодора?
Анхен сипло и рвано втянула в себя воздух.
Олле выдержал паузу, позволяя Клаусу как следует вглядеться в его лицо:
– Ты прав, я превосходный лжец. Но так уж вышло, что к беззащитным старикам питаю особенную жалость и убивать их считаю последним делом.
– Но кто лжецу поверит…
– Сам будет дураком, – закончил Олле строчку народной песни. Он исполнял ее совсем недавно, и все ему подпевали. – Ты позвал меня, чтобы расспросить? Скажи, когда его убили, и я скажу, где был. У меня есть свидетели на каждый час жизни. – Он невесело усмехнулся.
– Я позвал тебя, чтобы показать, что с ним стало. И заглянуть в твой хитрый глаз при этом.
Миннезингер пожал плечами, и они вновь двинулись вперед. Комната счетоводов пустовала, смердели пепельницы и прокисшая еда в забытых плошках. Зато третий этаж, где квартировала личная гвардия его величества, гудел, как растревоженный улей. Присмотревшись, Олле подумал: все эти бойцы и прикормленные приближенные будто готовились к осаде – баррикада из комодов и плательных шкафов громоздилась у самых перил, мелькало длинноствольное оружие, какое бывает у солдат пехоты.
– Кого ждете?
– Тебя, – бросил через плечо Клаус. Короткое слово прозвучало, как плевок.
– Так вот он я! – Олле развел руки в стороны. – Нужны песни для поднятия боевого духа? Думаете, не сегодня-завтра констебли нагрянут по наши души? По-моему, легче сменить крышу, под этой мы будем как в западне…
Он чувствовал, что Анхен дергает его сзади за куртку и шепотом умоляет заткнуть пасть, но уже не мог остановиться:
– Тем более под самой черепичкой. Когда или, вернее, если нас осадят, то выкурить всех с верхотуры не составит труда.
– А ты, я смотрю, все продумал, – протянул Клаус. – Давно планировал занять место старика?
И тут Олле действительно заткнулся, подавившись горькой слюной.
Приветственные крики, подозрения в убийстве, кем-то оброненное «мы ждали тебя»…
Все они думали, безоговорочно верили, что Олле, став Темным Лезвием, нацелился еще выше: завоевал расположение низших Крыс – большинства, убил Теодора и приступом собрался взять Угол. Каким честолюбивым хитрецом он умудрился прослыть! Его даже охватила мимолетная зависть к своему двойнику, существующему только в умах других людей. Но веселье сменилось страхом: если они действительно ждали его нападения, то зачем было приводить сюда?
Только чтобы прикончить.
Уйти живым шансов почти нет – с ним только трое, у Анхен не осталось патронов, а у него самого лишь уродливый черный кинжал. Олле не готовился к войне. Видать, не так уж он был хитер.
– Я его не убивал. Я никогда не хотел быть Крысиным Королем.
– Ты называл себя предводителем Крысиного театра, об этом все знают, – оборвал его неслышно подошедший мужчина. Олле узнал в нем одного из охранников, стоявших у самых дверей Теодора при их последней встрече. – И не смей теперь притворяться слабоумным. Даже если это не твоих рук дело, они, – тут он кивком указал вниз, туда, где распевали песни и надирались сторонники Миннезингера, – тебе этого не простят, разделают на ремни. Если это все же ты, – он неприятно усмехнулся, – разделаем тебя мы.
Шайка Олле качнулась в его сторону, как пригнутые ветром колосья.
– Значит, я умру в любом случае? – Олле рассмеялся. – Тогда чего мы ждем? Пора почтить вниманием его усопшее величество!

***

В выстуженной комнате Теодора царили мрак и вонь. Запах был не трупный – слишком мало времени прошло, – просто Крысиный Король, как и многие смертные до него, обделался в момент кончины.
Несколько закопченных масляных ламп едва рассеивали тьму дрожащим светом.
На труп было жутко смотреть: голова запрокинута, губы в белесых волдырях, по подбородку стекает черно-красное месиво, похожее на мелко рубленную печенку. Тощая грудь под распахнутым меховым пальто – в крупных язвах. Теодор почти сполз с кресла, в котором сидел во время встречи с Олле, но пальцы впились в подлокотники кресла, да так и закоченели, а нога с распухшим коленом вывернулась под странным углом. Агония – страшный танец, и никто заранее не знает, на какие па способен.
– Что скажешь, Миннезингер?
Олле не сразу нашелся, что ответить. Он мог только стоять и смотреть, а уродливая картина въедалась в его память навсегда. Анхен едва сдерживала рвотные позывы, пытаясь дышать глубоко, но это ее не спасло – зажав рот рукой, она быстро протолкнулась прочь из покоев Крысиного Короля.
– Как это… Я не понимаю. Вы что, ничего не слышали? Его убивали в собственной комнате, а вы были за дверью и даже ничего не заподозрили?
Кто-то из охраны Теодора потянулся к оружию, Олле различил характерный звук, но не обернулся. Его внимание привлекла каминная полка. Над ней крупными размашистыми росчерками было выведено: «ЛОКИ».
– Не может быть, – пробормотал он. – Он мертв.
– Да уж не жив.
– Я не о Теодоре. – Олле наконец удалось отлепить ноги от паркета и обойти страшную сцену. – А о том, кто его убил. Видите руны? Этот человек убил и шефа Роттенмайра, он писал их повсюду. Руны…
– Псих, который подох в тюрьме?
– Или его сообщник.
– Да ты сам, видно, спятил, раз решил, что мы на это купимся, – перешел в наступление охранник. – Ты рыскал по всему городу, вынюхивал, искал его. Знал его приемы. А теперь хочешь все свалить на Стекольщика?!
– Стекло! – опомнился Олле. – Нам нужно найти цветное стекло! Оно должно быть здесь…
– Все-то ты знаешь, – протянул Клаус, прищурившись, но с места не сдвинулся.
Первым делом Олле осмотрел горло Теодора. Больше нигде не было видно ран, а имена богов убийца писал кровью своих жертв. Но залитая багровым месивом морщинистая шея Крысиного Короля осталась цела. Не оказалось порезов ни на запястьях, ни на животе. Удар в спину Олле исключил сразу: старик сидел, когда на него напали, а вскочить быстро он бы не смог – колено давно причиняло ему боль.
Кто-то из охранников короля закашлялся и двинулся к окну с явным намерением открыть его. Олле будто очнулся от гипнотического сна, в который его погрузил вид безжизненного тела. Он даже забыл о разъедающем нос смраде, сгустившемся в комнате.
Створки не поддавались. Олле видел, как напрягаются руки, спина и даже шея Клауса, человека далеко не слабого.
– Дерьмо! Разбухли за зиму.
– Выбей стекло, – подсказали ему.
– Так иди сюда и помоги мне, умник сраный!
Пожав плечами, советчик присоединился к Клаусу, и вдвоем им все же удалось отворить створки. Правая покосилась, повисла на одной петле. За окном стояла ночь и заглядывала внутрь, в покои мертвеца, ехидно скалясь.
Те, кто еще стоял у дверей, тут же позабыли о необходимости стеречь Олле и, толкаясь, рванули к окну, жадно вдыхая острый морозный воздух.
Но Миннезингер и не думал бежать, его разум был занят совсем другой задачей. В теле не оказалось цветного осколка. Если только…
Стиснув зубы – верхний железный больно впился в нежную ткань щеки, – он погрузил два пальца в открытый рот Теодора.
– Ничего, – то ли разочарованно, то ли удивленно пробормотал Олле.
– Что там у тебя? – тут же отозвался Клаус.
– У него во рту ничего нет. Ни стекла… ни языка.
– Брешешь, сука!
Вместо ответа Олле отступил в сторону, предоставляя ему возможность убедиться в правдивости этих слов. Не колеблясь ни секунды, Клаус без отвращения запустил в пасть Короля почти всю пятерню и деловито, будто препаратор из городского морга, ощупал.
– Отрезали?..
– Нет. – Олле поднес к свету лампы собственные пальцы, густо, до самых костяшек измазанные содержимым рта Теодора. – Расплавили.
Клаус крепко выругался, остальные подхватили разноголосым эхо.
– Где его кружка?..
– Какая еще, к тролльей матери, кружка?
– Та, из которой он пил свое лекарство, – терпеливо пояснил Олле. – От болей в колене. Она большая и никак не могла стоять далеко от кресла.
– Была такая, – отозвался высокий блондин у окна. Кажется, он был знаком Олле. И точно – осенью он одновременно с Олле взялся за расследование убийства Роттенмайра, но очень быстро отказался от гонки и подался в личную гвардию Короля.
– Точно. Была. Я видел! С пастушками, – добавил еще один. По рваной, взвинченной манере речи легко было узнать любителя кхата. Уж не он ли первый выхватил оружие?
Олле еще раз осмотрелся кругом, но нигде не увидел пресловутую кружку с дамским рисунком.
Тогда он решился заглянуть под кресло убитого. Он взял одну из ламп, поставил ее на пол и опустился на колени. Запах экскрементов только усилился, несмотря на то что по паркету тянуло холодом из распахнутого окна. Доски пола были обжигающе ледяными.
– Ну, что здесь? – Анхен вернулась, он увидел ее ботинки с железными носами.
– Ищем кружку.
– Чего-о?
Олле шарил рукой в полутьме и клочковатой пыли, но его пальцы хватали пустоту. Свет горящего масла мало помогал.
Наконец он локтем задел полу мехового пальто Теодора и услышал характерный глухой звук. И что-то еще.
– Вот!.. Нашел!
В последний раз задержав дыхание, он наконец нашарил посудину и вытащил ее наружу.
Пастушки в пышных кринолинах застенчиво подмигивали ему с блестящего глазурованного бока, а внутри…
– Будь я проклят.
– Да что там?!
– Красное стекло. И не только. Кажется, я знаю, как убили Теодора.
Клаус заглянул ему через плечо. Как только успел подобраться так близко?
– Дай сюда, – с этими словами он выхватил кружку из липких, окровавленных пальцев Миннезингера, заглянул внутрь, принюхался. – Хель заледенелый! Это же кислота!
– Сто дней и ночей Локи был прикован к камню в пещере, а змей над ним ронял яд на его лицо, – задумчиво произнес Олле, невидящим взглядом скальда обводя собрание. – Супруга Локи, Сигюн, все это время собирала яд в чашу, дабы уберечь его от страданий, но, когда она отворачивалась, чтобы опустошить ее, капли яда все же мучили Локи.
– Старшая Эдда, – просипела Анхен. – Они взяли не того ублюдка!
– С самого начала это был ты, тварь! – Сталь коснулась кадыка Олле, чья-то сильная рука обхватила его, заломив руку. – Убью!..
Охранники Олле не спешили на помощь – выжидали, кто выйдет победителем из этого кабинета. Какой прок сражаться за обреченного?
– Остынь, зеленый! – окрикнул нападавшего Клаус. – Я еще не все узнал.
Олле отпустили так же порывисто, как и захватили. Он покачнулся. Промелькнула мысль, что он с утра так ничего и не поел. Хвала небесам, не то его бы давно вывернуло.
Он обернулся и понял, что прежняя его догадка относительно тощего брюнета была верна – «зелеными» называли подсевших на кхат из-за яркого цвета жевательных лепешек, которые ко всему красили зубы.
– Что ты хочешь узнать от того, кто сам ничего не знает?
– Как ты пробрался в покои Теодора.
– Вместе со всеми, через дверь, – криво улыбнулся Олле.
Он успел забыть, что его обвиняют в убийстве. И, по большому счету, что бы он сейчас ни пел, как бы ни плясал перед этой сворой, его жизнь окончится здесь, в холоде, грязи и миазмах старческого дерьма. Не все ли равно, какие доказательства невиновности он приведет, если они так жаждут его смерти, так боятся его?..
– Да он не делал ничего! – тонким, каким-то девчачьим голосом воскликнула Анхен. – Я была с ним весь день, с самого утра, я могу подтвердить. И Ганс с Вигом!
«Ох, ягненок, зря ты это».
– Боишься, что больше некому будет согреть твою постель? – вкрадчиво протянул светловолосый охранник. – Так я это исправлю…
Анхен задохнулась от возмущения.
– Да я… Я никогда!
– Кончайте балаган, – скрипнул зубами Клаус. – Ты! – обратился он к Олле. – Я даю тебе пять минут. Ровно. Если за пять минут докажешь, что не ты убил Теодора, можешь гулять на все стороны.
Олле охватила апатия. Ему было холодно так, что вздрагивали плечи. Пришлось обхватить себя за локти, чтобы не выглядеть рыдающей девицей.
Анхен была бледна до синевы, под глазами – черные тени, брови подняты умоляющим домиком. Что они сделают с этой нескладной, несуразной грубиянкой, если он проиграет? Ничего хорошего, ведь она пыталась его защитить. Отберут Гауса, это как минимум. Но одно ясно – кто бы ни возглавил Угол после Теодора, свободы ей не видать. Он вздохнул.
– Тогда позвольте, господа, мне громогласно все излагать.
– Чего?
– Размышлять буду вслух. Чтобы вы ничего не упустили, – почти ласково пояснил Миннезингер.
– Валяй, – милостиво разрешил Клаус. Неужели метит на трон?
Олле откашлялся и еще раз обошел комнату. Окинул взглядом книжные полки, загроможденные всяческим хламом, ощупал оконную раму и вернулся к камину.
– Убийца не проходил мимо охраны. Теодор тщательно выбирал людей, которым доверил свою жизнь. Ведь так?
Они остервенело закивали. Ведь опровергни они его слова – сами оказались бы под подозрением.
– Значит, мы исключаем дверь.
– Было заперто изнутри, – подал голос прежде молчавший мужчина с густыми седыми усами. – Ну, мы ее и того… вышибли. Не отвечал он долго.
– Вот как! Но и через окно он войти тоже не мог. Как вы могли заметить, его смогли открыть только вдвоем. Рама напиталась влагой, разбухла и намертво примерзла.
– Твоя правда, – кивнул Клаус. – Продолжай.
Но Олле было больше нечего сказать. Ловко отбросив два очевидных варианта, он остался ни с чем.
Он с тоской заглянул в перекошенное предсмертной мукой лицо Худшего из Худших и пожелал тому заблудиться по пути на тот свет. Надо же было так подгадить всем вокруг в последний раз!
– Три минуты, – рявкнул Клаус.
Стараясь не перейти на суетливый бег, Миннезингер еще раз обошел кресло, остановился у каминной полки и провел все еще окровавленным пальцем линию под одним из штрихов, из которых складывались руны. Полоса вышла почти такой же толщины, только бледнее. Какой извращенный, больной разум породил такие замыслы, побудил на чудовищные поступки? Затем он опустил взгляд ниже и заметил… заметил…
– Сажа. Она повсюду.
– Видать, не жаловал старик поломоек, – фыркнула Анхен.
– Помолчи, золотце. Смотрите все и потом не говорите, что не видели!
Он подхватил вторую лампу и, красуясь, слегка покрутил их в воздухе. Как ему не хватало огня! Жалкие тлеющие фитильки были дурной заменой.
– Итак, узрите! – Он возвысил голос: – Вот – следы облака сажи, что вылетело из дымохода, когда по нему спустилось что-то тяжелое. А вот – следы его обуви. Он вышел прямо из очага, пока Теодор спал, я полагаю. Старики часто дремлют днем, тогда как по ночам их одолевает беспокойство. Иначе он поднял бы шум. Затем убийца наполнил кислотой его кубок…
– Кружку?
– Не суть! – отмахнулся Олле. – Кубок звучит гораздо лучше. Так о чем это я? Да! Кислота. Он встал сзади. – Олле зашел за спинку кресла. – Схватил нашего Короля за подбородок. – Тут он не решился повторять действия убийцы, лишь поводил лампой перед лицом трупа. – Запрокинул ему голову и влил отраву. Бедолага только и успел что вцепиться в подлокотники. Кстати говоря, как мы будем разжимать ему пальцы? А, неважно! Смерть наступила быстро, кричать он не мог. Кислота расплавила ему язык, и ошметки… – Анхен опасно позеленела. – Ладно, опустим это. В общем, тем, что вытекло… Этим душегуб и начертал руны на стене, бросил осколок стекла, свой знак, на дно сосуда, и ушел прежним путем, а далее – по крышам. Вероятно, у него была веревка. Надо бы заглянуть.
– Складно. Но у тебя всего одна минута, а ты все еще не доказал, что это был не ты. Скорей, наоборот.
– Да чтоб вас! – Олле стиснул пальцы на ручках ламп. – Нужно, знаете ли, иногда видеть в людях лучшее.
Его реплика вызвала хохот. Только вот он не шутил.
– Хорошо. Дайте мне последний шанс. – Голос дрогнул. – Я докажу. Я… Мне не пролезть в дымоход. Он сужается кверху, должен сужаться.
Клаус, усатый старик, дерганый любитель кхата, Анхен, больше похожая на недобитую моль, и остальные, чьих лиц он никак не мог разглядеть, – все они смотрели на него молча.
Олле оглянулся на черный зев камина и шагнул к нему, как навстречу разъяренному зверю. Там, внутри, должно быть, так тесно, так безвоздушно и тяжко. Но делать нечего.
Он вновь преклонил колени у королевского трона, на четвереньках вполз внутрь остывшего очага за ним, оцарапавшись о каминную решетку с обломанными прутьями. Руки увязли в давно остывших угольях, пепле жженой бумаги и золе, что невесомым облачком мигом поднялась к лицу, забилась в ноздри и глаз.
– А-а-пчхи! Сей момент, господа!
Вот он уже целиком находился в камине и понемногу начал вставать. Плечи беспрепятственно прошли в дымоход, но он все еще стоял не в полный рост. Запрокинув голову, он мог видеть только черноту кирпичной кладки, покрытой жирной гарью. Будто со дна колодца в глухой деревне, видна была единственная звезда, сияющая мошка.
«Моя звезда, найди меня в пыли… – наконец вспомнил он первую строчку колыбельной. – Свети мне свыше, путь мне укажи».
Местами нагар лежал более тонким слоем, словно нерадивая хозяйка для порядка обмахнула нутро дымохода тряпкой. В этой трубе точно кто-то был до него. Кто-то очень тощий.
Вот он полностью разогнул колени. Кирпичи уже касались кожи плеч, но еще не сдавливали. Не очень убедительно.
– Ну что там? – раздался сильно приглушенный голос снаружи. Олле, даже извернувшись, не смог бы разглядеть ноги говорящего рядом с камином.
– Пока прохожу, но это ненадолго. – Звук собственной речи неприятно ударил по ушам, отразившись от кладки. – Выше мне не пролезть.
– А ты подпрыгни, – издевательски предложил голос. – Застрянешь – мы тебя вытащим.
– Что, если я не допрыгну до нужной высоты? – отозвался Миннезингер, морщась от каждого слова.
Чиркнул нож, острие пчелиным жалом коснулось сухожилий на ноге.
– А ты уж там постарайся. Время твое почти вышло, певец.
Олле еще раз запрокинул лицо. Звезда была на месте, только чуть подмигивала, когда на нее набегали жидковатые облака-перья.

«Как ни взгляну в ночные небеса, 
Ты вечно там, как матери глаза». 

Он глубоко вдохнул, выдохнул, сужая грудную клетку, чуть присел и изо всех сил подпрыгнул.
Следующий вдох ему дался с большим трудом. Олле попытался пошевелить рукой – и не смог. Зато ноги его жалко болтались на неизвестной высоте, но до днища камина точно не доставали.
Снаружи раздался грохот. Глухой рокот наполнил пространство вокруг, молотом ударяя по ушам.
– Эй, там! Я застрял, – прокричал Олле и тут же застонал от вибрации воздуха. – Вытащите меня отсюда!
Он молотил ногами в воздухе, пальцами пытался оттолкнуться от стен, но только ободрал костяшки. Плечи отказывались двигаться в суставах.
Мир вокруг, со всеми его непонятными шумами, постепенно сжимался до размеров игольного ушка, в которое просматривалась единственная звезда. Нечем дышать, только кровь мечется в черепе ошалевшей крысой.
Олле чувствовал, что теряет сознание, что оно ускользает от него далеко, прочь, в недосягаемое небо. Мелькнуло полустершееся воспоминание: чулан в отцовском доме, пахнет скарбом скорняка, маслом и паленой кожей. Ему восемь. Заперт.
Покачиваясь на опасной грани реальности и забытья, почти утратив надежду, он вдруг почувствовал рывок. Кто-то дергал его за ноги. Один раз, другой – и вот он уже приземлился в груду истлевших угольев, подняв вверх столб сажи, ссадив спину о заднюю стенку.
Зольная пыль вгрызлась ему в легкие, Олле надсадно закашлялся. Кто-то подал ему руку и потянул. Ослепший от пепла, Миннезингер еще минуту не мог ни видеть, ни соображать. Только тер единственный глаз и отплевывался черной слюной.
Первым, что он услышал, был поток отборной брани. Голосила Анхен, бойко отправляя всех вокруг по непечатным адресам.
Наконец ему удалось продрать глаз и осмотреться. И вновь закашляться, только теперь от изумления.
В покои Теодора битком набились Крысы.
Многих он видел сегодня в подвале, все те, кто приветствовал его. Бойцы Олле, все шестеро, подбоченились в первом ряду. Охраны Теодора было не видать, а сам он только больше съехал с кресла.
– И как Миннезингера занесло в камин?
– А это твоей свинячьей рожи не касается!
– Пусть скажет! Мы что, тудыть его, зря сюда неслись ради него?! – в тон ей отвечал кто-то.
– Кажется, я многое пропустил… – начал Олле, подняв палец. Его еще слегка качало, а потому он прислонился к каминной полке, пытаясь выглядеть непринужденно. – Что здесь стряслось? Побоище?
– Революция, – ответил Ормунд и обмахнул жирные губы языком. – Среди бойцов старика нашлись те, кто был недоволен им и выскочкой-Клаусом. Их много, и теперь они твои.
– Где Клаус?
– Его уже никто никогда не увидит.
– Они его уволокли, – шепотом пояснила Анхен. Ее всю трясло.
– Хорошо.
Он не считал произошедшее чем-то хорошим, но чувствовал, что ответить следует именно так.
– Миннезингер убил Теодора, Худшего из Худших! Теперь Угол принадлежит ему по праву. Клаус заманил вашего короля в западню, – вещала Анхен. – Он сам хотел занять место Теодора.
«Что же ты делаешь, дурочка?»
– Но вы пришли на помощь, и Олле Миннезингер этого не забудет!
Ей ответили ликующими криками. Олле слабо помахал им.
«Вот только Олле больше нет, – рассеянно подумал он. – Он родился в чулане скорняка и умер в каминной трубе».
Миннезингер воздел руку к потолку в последнем театральном жесте:
– Отныне зовите меня Одноглазым Уиллом! И да пребудет с вами мое благословение, поганые ублюдки Хестенбурга!

***

Улизнуть от осчастливленных подданных удалось не сразу. Пока все не напились до одури, Олле находился в центре внимания: Крысиный Король сидел верхом на стойке в короне из ржавой проволоки и гнутых грошей, принимал присягу и поливал всех пивом, а его бойцы пресекали мелкие стычки, без которых не могло обойтись ни одно празднество подобного пошиба.
Начало рассвета он не увидел, скорее почуял. Словно воздух стал иным, раскололся темный морок безумной ночи, полной крови и пепла. Под обломанными ногтями Олле до сих пор оставались частицы плоти его предшественника, но ему было не до мытья.
Он не собирался занимать трон дольше, чем было нужно ему. А нужно было сокрушить Гауса. Если он сделает это своими руками – Крысы линчуют его с таким же восторгом, с каким короновали сегодня. Значит, он должен был срочно связаться с Хеленой, а после – позаботиться о том, чтобы ни одна тварь не подобралась к ней и не отомстила.
Но прежде всего он должен был поведать журналистке, что Стекольщик на свободе.
Едва он переступил за границу окна, забранного фанерой – еще один потайной выход из Угла, о котором он узнал далеко не сразу, – как за спиной раздалось покашливание.
– Должен сказать, довольно неблагородная привычка – привлекать внимание кашлем. Тебе стоит об этом задуматься, ягненок.
– Уже сбегаешь? Король на одну ночь?
– Строго говоря, прошло только шесть часов.
Анхен выразительно молчала, глядя на него исподлобья.
– Ты сама уже не хочешь бежать?
– Это глупо. Сейчас в наших руках весь город.
– А что стало с Майей Вайс и всеми твоими мечтами?
Сверкнули бледно-зеленые глаза.
– Слушай, олух, мне плевать, как они тебя называют. Я знаю, что ты такое. Ты мелкий паяц и кривляка. Будь я мужчиной, то оказалась бы на твоем месте. Стала бы Крысиным Королем, и уж тогда они бы у меня поплясали.
Олле молча ждал, пока его напарница выговорится.
– Но я не мужчина, – продолжила она с горечью. – И только потому, что у меня между ног ничего не болтается, я должна с улыбкой наблюдать, как ты сливаешь в канализацию все эти возможности, всю эту власть?! Ну нет!
Он поджал губы. Кто бы знал, что Анхен так амбициозна?
– Если хочешь, будь моей правой рукой. Заместительницей. Темным Лезвием. На вот, возьми этот черный нож, он мне все равно не нравился. Как хочешь, так и назовись.
Анхен округлила глаза до предела, впившись в уродливые ножны, в истертую сотней ладоней рукоять.
– Так ты… не сбегаешь? Ты остаешься?
Миннезингер досадливо помахал кистью.
– У меня осталась масса дел в этом городе. Еще и новые обязанности: балы, приемы, иноземные посольства… Шучу.
Девушка не ответила, только ухмыльнулась криво, озадаченно.
– Когда мне настанет время уходить, я не оставлю тебя просто так. Ты, конечно, не подарок. Да что там, ты настоящая заноза, осколок, загнанный под ноготь! – Олле положил ей руку на плечо. – Но ты не раз прикрывала мне спину, и я отвечу тем же.
Анхен в ответ похлопала его по плечу и вывернулась, отступив. Довольно нежностей.
– Передавай привет этой Стерн, – буркнула она и нырнула обратно в нутро Угла.
Крысиное гнездо дремало, а город уже просыпался. Олле запахнулся поплотнее, поправил тонкий шарф и, спрятав руки в карманы, двинулся вниз по дороге. Золотой квартал дышал ему в спину.
Все же, если Крысы собираются выжить, им придется поискать себе новое убежище.
Пройдя сотню шагов, он вдруг понял, что не сказал Анхен, с кем собирается встретиться. Эта мысль заставила его беззлобно хохотнуть – впервые за долгое время. Все же не так плохо, когда кто-то знает тебя как облупленного. Вовсе не так плохо.

***

Ему так и не довелось узнать ее адреса, и теперь Олле стучал зубами на утреннем морозе, сыром и проникающем под все слои одежды аж до самых костей, и проклинал себя за глупость и недальновидность. Он выбрал наблюдательный пост у парапета прямо напротив входа в редакцию газеты, где теперь работала Хелена. Лучше бы встать за угол и не подставлять спину ветру, но так можно привлечь внимание констеблей.
Печатники, младшие редакторы и прочая конторская мелочь проворно шаркали по оледенелой брусчатке, ежась на ходу, и скрывались за высокими, вычурно украшенными дверями «Хестенбургской правды». Олле скривился. Правды? Они о ней ничего не знали.
Наконец он заметил Хелену. Она шла в компании двух молодых женщин. Все были одеты нарядно и со вкусом, но Хелену сложно было с кем-то перепутать. Она посмеивалась над шутками своих товарок, на щеках играл здоровый румянец. Даже жалко портить девушке настроение.
Олле оторвался от заиндевевшего парапета.
– Фрекен Стерн!
Она обернулась и просияла еще сильнее, будто это было возможно:
– Герр Миннезингер!
– О боги, Хелена, кто этот человек? – Две девушки подались назад и забормотали, напуганные его видом, но сегодня Олле было на это плевать: – У него же нет!.. Какой кошмар…
– Это мой друг, – насупилась Хелена и без тени смущения взяла его за рукав потрепанного пальто.
– Я ее осведомитель! – радостно возвестил Олле и оскалился. – С самого настоящего дна общества!
– Д-да! У меня важная статья! Передайте там герру Райзеру, что я приду к обеду! – С этими словами девушка поволокла его прочь.
Напоследок Олле еще раз продемонстрировал ее подругам полный рот зубов и вполне дружелюбно помахал.
– Береги себя! – кричали журналистки вслед Хелене.
Миновав полквартала, она решительно свернула на узкую улочку, где находилось какое-то заведение – то ли столовая для бедняков, то ли кабак. Там она кивнула седовласой и на редкость широкоплечей женщине и провела Олле к дальнему столику. Других посетителей в заведении не оказалось. Свет, паутиной тянущийся из окон, казался зеленоватым.
– Что с вами стряслось?! – свистящим шепотом поинтересовалась Хелена, а ее карие глаза быстро ощупывали собеседника. – Вы с кем-то подрались?.. Вам больно?
– Подрался? – Олле в смущении почесал затылок. – Разве что с камином.
– Что вы такое говорите! У вас все лицо в ссадинах, а пальцы… Вы видели свои пальцы?
Она через весь стол потянулась к его руке с ободранными, покрытыми коркой, костяшками, до сих пор хранящим в мельчайших углублениях кожи остатки крови Теодора, к обломанным черным ногтям. Олле дернулся и убрал руки под стол.
– Будет вам, фрекен. Обычное дело для Крысы вроде меня…
– Я не хотела вас обидеть! – спохватилась журналистка, вспыхнув. – Я знаю, вы хороший, благородный человек, не такой, как они… я с самого начала это почувствовала! Вы недовольны своей участью. Я…
– Стекольщик жив, Хелена. Он снова убил человека.
– Нет…
Хозяйка забегаловки подошла к ним и, угрожающе уперев руки в бока, осведомилась, будут ли они что-то брать или притащились погреться задарма, а ежели так, то пусть выметаются. Олле постучал себя по подбородку и попросил принести два яблочных сбитня погорячее и кроличье жаркое. На вопрос, будет ли Хелена завтракать, она только слабо помотала головой.
Когда женщина удалилась на кухню, по-прежнему недовольная посетителями, журналистка вскинула на Олле взгляд. Цепкий, решительный.
– Кто на этот раз? Полиция уже нашла тело?
– Об этом можете не беспокоиться, фрекен. Этого человека констебли и были бы рады найти, но тому уже не бывать. Тело захоронят так, что никто не догадается, кем он был при жизни.
– Что вы имеете в виду?
– На этот раз убийца пробрался к Крысиному Королю. Успешно.
– А это точно сделал он, а не один из… ваших?
Миннезингер заложил руки за голову и отклонил ветхий стул так, что тот остался стоять на двух ножках и честном слове.
– На то, чтобы доказать это, у меня ушла почти вся ночь. Можно сказать, я только что с места преступления. Кстати, вот вам сувенир.
С этими словами он извлек из кармана маленький, не больше монеты в четыре гульдена, осколок красного стекла, положил его на стол перед собой и придвинул к ней. Хелена не сразу решилась прикоснуться к осколку. Теперь, когда он так запросто лежал на потемневшей от времени и грязи столешнице, ловя неровными гранями скудные лучи света, то уже не казался таким зловещим. Кусочек мусора, непостижимым образом ставший таким значительным.
– Его нашли в ране, как и прежде?
– Не совсем. Лежал на дне сосуда, из которого старика заставили выпить кислоту. Во всю стену было намалевано – «Локи». – Олле растопырил пальцы и продемонстрировал масштаб надписи. – Что скажете?
– Как это все ужасно… Как бессмысленно!
– К чему я веду, так это к тому, чтобы вы, фрекен, были поосторожней. Ведь если он снова взялся за старое…
– Моей карьере конец! – всхлипнула Хелена. – Всему конец! У меня больше ни строки не купят!
– Эм-м… Честно говоря, я имел в виду несколько иное. Я о безопасности вашей жизни.
– Зачем мне жизнь, если я не смогу заниматься любимым делом? – запальчиво воскликнула она. Закопошилась в ридикюле, вытащила сигарету, дрожащими руками чиркнула спичкой – и сломала ее пополам. – Проклятье! Что, прикажете мне вернуться на фабрику и снова шить, и шить, и шить эти вонючие чехлы?!
Олле решительно забрал у нее спички и зажег одну от собственной ладони. Старый фокус, дешевый трюк, годящийся лишь для того, чтобы угостили кружкой пива в голодный день, но девушка замерла и приоткрыла рот, будто увидела настоящее чудо. Миннезингер улыбнулся. Кто сказал, что огонь способен только разрушать?
– Фрекен, вы только не подумайте, что мне нет дела до вашего благополучия. В конце концов, от того, насколько весомо в прессе ваше имя, зависит успех нашего общего предприятия, вы помните?
Спичка тем временем сгорела до половины и начала клонить почерневшую головку вниз. Хелена продолжала смотреть на Олле во все глаза.
– Огня, фрекен?
– Да, конечно, – опомнилась она и поднесла к флажку пламени сигарету.
– К слову, в связи с последними событиями нам придется поторопиться с той статьей. Теодор больше не контролирует мое время, а значит, до весны ждать не нужно.
Хелена слегка прищурилась:
– А кто занял его место? Новый главарь не станет вам мешать?
– Нет, он не станет, – протянул Олле. – Он мне не друг, но и не противник. Скажем так, он бы тоже хотел, чтобы мы с ним больше не встречались.
– Но вы планируете погубить огромный источник его доходов.
– Найдет новый, – отмахнулся он. – И потом, его подданные начали злоупотреблять кхатом и теперь становятся неуправляемыми.
– Ну, если вы в этом уверены…
Хозяйка вернулась с оловянным подносом, шваркнула на стол две глиняные кружки с дымящимся сбитнем и тарелку с жарким. Оплаты потребовала сразу. Олле невесело подумал, насколько изменилось бы поведение женщины, если бы она только знала, кто сейчас перед ней. И как изменилось бы отношение Хелены.
Он зачерпнул немного жаркого. Картофель был жестким, а мясо отдавало кошатиной.
– Итак, фрекен, перед нами сейчас стоят две задачи, требующие незамедлительного решения. Первая – возвращение Стекольщика.
– Фенрира, – чуть слышно поправила она его. – В своей статье я назвала его Фенриром, волком Рагнарека.
– Хорошо. И признаю, ваше прозвище куда эффектнее. Есть идеи, как быстро вывести его на чистую воду?
– Как ни странно, есть. – Хелена отпила яблочного сбитня и поморщилась. – Кислятина какая! Я много думала об этом деле уже после того, как все стихло. Но жизнь так закружилась, что у меня не было времени проверить свои догадки.
– Но теперь вы их проверите?
– Сегодня же. Нельзя медлить, пока он не прикончил кого-нибудь еще, но уже так, что об этом узнает весь город!
Она вскочила со стула, поправила шаль и, не оборачиваясь, помчалась к выходу. Девушка так торопилась, что забыла назначить время и место следующей встречи, поэтому Олле пришлось догонять ее у самых дверей.
– Хелена!
Она резко обернулась, почти уткнувшись носом ему в грудь.
– Когда мы с вами увидимся?
Невинный, казалось бы, вопрос заставил ее вновь покраснеть до кончиков ушей.
– Сегодня же, здесь же. Приходите вечером.
Хлопнувшая дверь забегаловки обдала ему ноги мелкой поземкой.

***

За Угол он не беспокоился – знал, что Анхен уже запустила мелкие коготки туда, куда нужно, и, пусть и от его имени, прекрасно справится с Крысами.
Но до вечера ему некуда было пойти, а морозить зад на улице было не лучшей идеей. Он решил никуда не уходить.
Посетителей было немного, но каждый раз, когда входная дверь хлопала о косяк, он вскакивал на ноги.
Стемнело рано, и Олле, беспокоясь о девушке, уже хотел было отправиться на улицу, чтобы встретить Хелену, как она появилась на пороге – шляпка и плечи густо усыпаны мелким снегом, подол юбки трещит ледяной коркой.
Она почти не удивилась, обнаружив, что Олле уже на месте. Больше ее удивило, что с ним за одним столом сидела хозяйка забегаловки и громко жаловалась на мужа-пьяницу.
– О, Хелена! Рад, что вы в добром здравии. А мы с Бертой, как видите, уже стали добрыми друзьями…
– Присаживайтесь, фрекен, – пробурчала Берта, грузно поднимаясь из-за стола. – Сейчас принесу горячего, а то, не ровен час, простудитесь…
– Что вы с ней сделали? – шепнула журналистка, расслабляя узел шали вокруг шеи. – Она же была готова нас съесть.
– Ничего особенного. Просто моему обаянию сложно противиться.
Хелена закусила губу и опустила глаза.
– С этим не поспоришь.
– Что вам удалось узнать?
– Да… Мы были близки к истине, но так ее и не разглядели. Все дело в ратуше, и только в ней. Этим объясняется и список жертв, и цветное стекло в их ранах…
– Вы меня заинтриговали! Не томите!
– Еще до того как Антуан Спегельраф занял здание и стал собирать там фанатиков, ратуша пришла в упадок. Но был один человек, который пытался поддерживать в ней порядок. Он был сыном эмигранта из Борджии, реставрировавшего витражи с изображением богов в сороковых годах этого века. После смерти отца этот человек продолжил его дело и оставался на государственном довольствии. До революции. Чем он жил после нее – одна большая загадка.
– Тогда он должен быть в преклонном возрасте. – Олле озадаченно почесал бровь. – Он точно еще жив?
– Еще полгода назад был жив, и нет никаких данных о его смерти. Все люди, погибшие от руки Фенрира, были причастны к тому, что ратушу не только не восстановили, но и разграбили. Распродали все артефакты – ритуальные чаши, ножи с инкрустацией, книги, гобелены. Все, что раньше составляло убранство главного зала. – Журналистка потеребила скромное серебряное колечко. – Все это было распродано на закрытых аукционах за большие деньги. Он так и не смог их простить.
– Он был тощим? Узким в плечах?
– Почему вы спрашиваете?
– Убийца Теодора протиснулся в его комнату через каминную трубу, а это не каждому по силам.
– Свидетели, которых мне удалось опросить, описывают его как очень сухопарого человека.
– Если так, то все сходится. Людям, забывшим о богах, он являл сцены их гибели. И уж у кого, а у него должны были остаться осколки. И прекрасное знание Эдды.
– И причина убивать.
– И она, – согласился Олле.
Раз так, то и он сам с легкостью мог войти в список безумного старика, расправлявшегося с каждым, кто причинил вред его драгоценной ратуше. Его дому.
– И где же нам его искать? Он может скрываться в любой норе, в любом углу Хестенбурга!
– Да, но… Я читала статью одного ученого, который занимается изучением сознания преступника. Спасибо вам, Берта. – Хелена приняла из рук хозяйки большую кружку чая с листьями брусники. – Он писал, что убийцы всегда возвращаются на значимое для них место. Теория новая, но, мне кажется, не лишенная смысла.
– Значит, нам нужно отправиться на развалины, чтобы найти какие-то следы? Я слышал, работы по восстановлению отложили до весны.
– Но сейчас уже поздно…
– Что вы, фрекен. Я бы ни за что не повел девушку в такое сомнительное место ночью. Только при свете солнца.
Хелена негромко рассмеялась.
Они еще немного посидели, обсуждая, какие именно части ратуши им следует осмотреть и что могло уцелеть посреди каменного хаоса, условились встретиться на улице Генриха Коротконогого, что находилась как раз за развалинами, ровно в полдень, когда будет уже достаточно светло. Они допили чай, расплатились с Бертой, и Олле вызвался проводить Хелену до дома. Ему было неспокойно.
Оказалось, девушка снимала апартаменты в старой и уже потерявшей прежний торжественный вид «Богемии». Улица перед ней была ярко освещена огнями, льющимися из ресторана на первом этаже, и потому они решили распрощаться на углу. Олле вовсе не хотелось, чтобы соседи видели ее в такой подозрительной компании – злые языки никогда не щадят молодых девушек, какими бы достойными и скромными те ни были.
Хелена топталась на месте и не спешила уходить. Было видно, что она хочет задать какой-то вопрос, но не решается. Наконец она заговорила, стискивая ремешок ридикюля:
– Вы ведь уедете? Как только я разоблачу Гауса.
– Да. Таков мой план.
– И никогда-никогда не вернетесь в Хестенбург?
Миннезингер потер шею. Он и сам еще не знал. Слишком много неизвестных обстоятельств ожидало его на пути в Иберию и обратно.
– Не скрою, этот город мне осточертел. Я провел здесь достаточно времени, чтобы полюбить его и возненавидеть. Но возвращаться ли?.. Это зависит не от меня.
– Понимаю. – Хелена внимательно изучала снег у себя под ногами, на котором успела вытоптать кружок. – Тогда, думаю, я ничего не теряю.
– Я сделаю все возможное, чтобы наше знакомство вам не повредило, и…
Олле не успел закончить, как винный фетр ее шляпки, усыпанный заиндевевшими перышками и вощеными цветами, вдруг качнулся в его сторону, пахнуло чем-то сладким, и лицо Хелены, в тон ее головному убору, оказалось напротив его собственного.
Он не ответил на ее робкий поцелуй. Не имел права.
Тогда она отшатнулась и закрыла лицо руками.
– О как стыдно! Я такая глупая!
Олле тяжко вздохнул:
– Не корите себя, фрекен. Вы не сделали ничего дурного, просто…
– У вас есть другая?
– Можно сказать и так.
– Тогда простите меня. Мне нужно идти.
Она развернулась на каблуках и быстро зашагала ко входу в отель. Олле хотел крикнуть ей вслед, чтобы непременно приходила завтра в полдень, но не стал.

***

По возвращении в Угол пришлось выслушать от Анхен много добрых и теплых слов по поводу долгой отлучки без охраны, но, разумеется, теперь уже без лишних свидетелей. Она была достаточно умна, чтобы на людях демонстрировать исключительную преданность и согласие с поступками нового Крысиного Короля. Пришлось рассказать ей о своих планах на следующий день и пообещать вернуться задолго до темноты, чтобы наконец принять некоторые дела, связанные с контрабандой и другими гранями жизни подгорного королевства.
Анхен настаивала на том, чтобы он взял хоть пару крепких парней с собой, опасаясь нового бунта и покушения. Но он отказался – не хватало напугать Хелену еще сильнее. К тому же она могла заподозрить, с кем связалась, а Олле хотел оставить свое положение в тайне.
Наутро Одноглазый Уилл встретился с главарями крупных бригад, чтобы оговорить долю, которую они выплачивали, и допустил незначительное понижение ставки – маленькая уступка, чтобы заручиться их поддержкой. Теперь важно проследить, чтобы на шею не сели. Расправившись с делами, он вновь покинул Угол в одиночестве.
Вчерашние новости вдохновили его: Стекольщик – всего-навсего сумасшедший старик. Да, он был коварен, скрытен и обладал чудовищной изобретательностью, но что он сможет противопоставить десяти головорезам Крысиного Короля, когда те пойдут по его следу? А след должен быть в ратуше.
В назначенное место он пришел за четверть часа до полудня. Хелены там еще не было. Олле пожал плечами и приготовился ждать. Девушка была смущена и обижена, а потому имела полное право опоздать. Или не прийти вовсе.
От нечего делать он принялся расхаживать вдоль ограждения вокруг развалин. Передняя часть здания, где прежде находилась башня с хронометром, обвалилась бесформенной грудой. От величественного фасада осталась одна пыль, а вот продолговатый главный зал отчасти сохранил форму и даже обломки стен. Потолки там были высотой в четыре роста, поэтому даже в таком жалком состоянии стены выглядели внушительно. Где-то виднелись пустые провалы окон, прежде украшенных витражами. Их не стало раньше, чем стен.
Еще год назад идея взорвать ратушу казалась Миннезингеру самой блестящей и остроумной из всех, которые когда-либо посещали его. Но теперь, глядя на ее остывшие останки, он не ощущал ликования. Только пустоту и холод.
Между тем он проторчал на улице не менее часа, и чувство холода шло не только изнутри, но и снаружи.
«Она не придет», – решил Олле.
Убедившись, что в его сторону не смотрит ни один случайный прохожий, он отодвинул в сторону заранее примеченную расшатанную доску хлипкого забора и протиснулся внутрь.
За оградой никто не убирал снег с самого начала зимы, и башмаки Олле утонули в подернутом коркой сугробе выше шнуровки. Мерзлая крошка тут же забилась за отвороты, промочила край вязаных носков. Выругавшись, он побрел в сторону руин, ежесекундно проваливаясь сквозь наст.
Судя по отсутствию других следов на снегу, Стекольщик либо не приходил сюда вовсе, либо имел обыкновение пользоваться другим лазом. Это упрощало задачу: если между стен главного зала снег будет нетронутым, версию с ратушей можно будет оставить и искать другие зацепки.
Олле вскарабкался на невысокий обломок и спрыгнул на другую сторону. Справа от него громоздились камни башни. Они же завалили большие ворота, через которые входили горожане, а позднее – фанатики. Тогда он повернул налево. Там несколько балок образовали подобие навеса, виднелись самая дальняя стена и какой-то монолитный камень правильной формы. Чутье вело его туда. Чем ближе он подходил, тем больше деталей выхватывал из общего сумбура и хаоса. На задней стене сохранился монументальный барельеф с Иггдрасилем – древом, которое, по старинным поверьям, было скелетом мироздания. На его ветвях располагались все миры, населенные людьми, асами, ванами и йотунами, а корни оплетал Йормунганд, Мировой Змей.
По обеим сторонам от барельефа находились ниши. Одна была раскрошена упавшей сверху балкой и явно пустовала, а вторая манила его таинственной тенью.
Тот самый монолит оказался древним алтарем. Олле провел пальцами по его гладкой, почти до зеркальности отполированной поверхности. Здесь приносили дары богам: яблоки, головки чеснока, ветки падуба и рябины, здесь резали на ломти отравленный хлеб слуги Антуана. Бока алтаря были испещрены рунами.
Обломок стены за его спиной создавал внутри естественный щит от волн непогоды, а камни пола были присыпаны снегом – небольшими островками, жавшимися по углам. Никаких следов. Ветер завывал, путаясь в каменном лабиринте, так что Олле не слышал даже собственного дыхания.
Переступая через обломки дубовых скамей, он двинулся в сторону барельефа, местами обвалившегося, но все же примитивно-выразительного. Там, в сумраке ниши, ему чудился какой-то силуэт. Олле вынул из кармана маленький револьвер, настоящий, не «простофилю», которым его снабдила Анхен перед уходом. Миннезингер старался ступать бесшумно, но и понятия не имел, удавалось ли ему это. Возможно, какой-то бродяга укрылся там от непогоды, кутаясь в лохмотья, жуя бодрящий южный дурман. А может…
Он взвел курок.
– Эй, там! Выходи, поговорим!
Нет ответа. Но в нише точно кто-то был.
– Ответишь на мои вопросы, и я уйду. Даю слово чести!
Будто смешок раздался? Но нет, это только ветер.
Олле сделал еще несколько неуверенных шагов к нише, не опуская пистолета.
На стене он разглядел бурые брызги, похожие на кровь. Свежую кровь. Она же была и на каменном полу вокруг.
Олле потерял самообладание и кинулся к нише со всех ног, на ходу выкрикивая что-то нелепое:
– Да ты хоть знаешь, кто перед тобой?! Если сам не расскажешь про Стекольщика, мои люди тебе язык развяжут!
Поворот, каменные зубцы с торчащей арматурой, чей-то ботинок на тощей высохшей ноге, простертой по полу. Олле застыл.
– Боги!
В нише было двое. Мертвы.
Один – старик, лежал давно, кожа обернулась пепельным пергаментом и где-то уже потрескалась, обнажая сероватую плоть, длинная грива седых волос укрыла часть лица. А рядом с ним…
– О нет! – только и мог выдохнуть он. – О Хель…
– Угадал, – раздался сзади знакомый голос. – Это она.
После был удар, глухой и быстрый. Олле почти не почувствовал его, проваливаясь в преисподнюю.

***

– …есть несколько версий легенды об Одине и о том, как он обрел мудрость. С потерей глаза все просто…
Миннезингер попробовал поднять голову, но не смог. Голос, такой знакомый, вползал в уши, впивался клыками в память, терзал.
– Он обменял его на глоток чудесной воды из реки поэзии и стал отцом всех скальдов. Но мудрость… – Голос прервался, раздался скрежет, будто стеклом по камню. – Свою хваленую мудрость он обрел иначе.
Руки связаны за спиной. Затылок болит немилосердно, кажется, раскроило кожу: кровавые ручьи текли, сползали, но отчего-то вверх, а не вниз.
– Он привязал себя к Иггдрасилю и провисел на нем без воды и питья три дня и три ночи.
Так шумит в голове, не открыть глаза, как будто на него что-то давит.
– Более поздние изображения показывают Одина висящим вверх головой, привязанным к ветвям за руки…
Ноги тоже не слушались, затекли. Их кололо мириадами крошечных игл. Спиной он чувствовал холодный шершавый камень, покрытый резьбой.
– Но мне нравится старый вариант – в нем Всеотец подвешен на ветвях Мирового Древа за ногу. – И снова мерзкий скрежет. – За великую мудрость нужно платить великим страданием. Ты знал об этом, уличный драматург? – Приближающийся стук подошв по камню. – Я вижу, ты очнулся.
Пощечина. Легкая, почти дружеская.
Олле попытался открыть рот, но тут понял, что тот заткнут какой-то тряпицей.
– Давай же, Олле. У тебя остался всего один глаз – и один лишь час, чтобы его использовать. Не трать время зря.
Он предпринял еще одно болезненное усилие и приподнял веко. И тут же об этом пожалел.
Тяжелый стон вырвался из груди и увяз в ткани кляпа.
Перед ним, засунув тонкие веснушчатые руки в карманы куртки, скрестив ноги и склонив голову набок, стоял Пер Петит.
– Так-то лучше, – улыбнулся он. – Ты мой единственный зритель сегодня, и я не хочу, чтобы ты все пропустил. В конце концов, весь этот спектакль был устроен для тебя. Ну, – чуть замялся он, – сначала зрителей было двое. Но фрекен Стерн сделала свой выбор и сама превратилась в реквизит. Тебе нравится, как я ее приукрасил?
Петит отступил в сторону, и Олле разглядел кровавый след, тянувшийся от ниши к алтарю. Тело Хелены, обезображенное, изуродованное, он перенес туда и сложил ей руки на груди, будто для какого-то фамильного склепа. На половине ее когда-то красивого лица и одной руке не хватало кожи. Олле увидел это еще в полумраке ниши, до того как Пер оглушил его, но теперь весь ужас произошедшего раздирал его на части. Слезы покатились из глаза, заливая саднящий лоб.
Ублюдок превратил ее в изображение богини мира мертвых. А его подвесил за ногу на барельефе проклятого ясеня.
– Как видишь, я был хорошим подмастерьем, – вновь заговорил Пер, ухмыляясь. – Я учел все, что необходимо для хорошего представления. Но ты, как я вижу, ничего не понял, а потому я расскажу тебе весь сценарий. Мне не жалко.
Он сел на край алтаря и вперил в Олле озлобленный взгляд:
– Итак, завязка. Герой в городе, он один, он отвержен товарищами и обманут. В этом нет ничего нового, ты и сам знаешь эту часть с моих слов. Действие первое. Он находит приют у одного старика. Бедолага при смерти и тоже страшно одинок, а потому словоохотлив. Он рассказывает герою о своих злоключениях: его лишили работы, лишили дома – всего, что он имел. Тебе бы он тоже понравился. Кстати, можешь с ним познакомиться. – Пер махнул рукой в сторону мертвого. – Так вот, он рассказал мне о тех людях, которые навредили не только ратуше, но и всему городу. Он показал мне жалкие осколки витражей, которым его отец и он сам посвятили всю жизнь. Красивые, острые стекляшки. Мне они понравились. И я решил – этих людей может встряхнуть только хорошее представление, как учил меня мой друг. Друг, которым я восхищался… и я начал охоту. Но это уже действие второе. Старшая Эдда просто пестрит всевозможными казнями, хотя речь там о всесильных асах. Смешно, правда?
Петит обернулся к Хелене и поправил складку ее юбки, осторожно коснулся побагровевших кружев на манжете.
– Я думал, она поймет меня. Она казалась такой доброй. И такой красивой. Но, – спохватился он, – речь не о ней. А о тебе.
Юноша вскочил с места.
– Ты не просто не уехал из города – ты стал шестеркой Крысиного Короля. Ты ходил и выколачивал для него гроши из несчастных, а когда я обратился к тебе, ты посмеялся надо мной и превратил мое горе в золото.
Олле одновременно хотел бы сказать Перу о своих планах и впиться ему в горло, плакать и обвинять, казнить и каяться, но он ничего не мог поделать. Лишь слушать. Боль в перетянутой щиколотке усиливалась. Казалось, еще чуть-чуть – и она оторвется.
Пер приблизился и сел на корточки. Их глаза оказались на одном уровне.
– Ты был моим героем, а оказалось, ты то еще дерьмо. Ты использовал меня, ее, сирот. И все ради денег. Лицемерная тварь.
Он отвернулся и взял с алтаря длинный заостренный осколок зеленого стекла.
– Знаешь, убивать их было легко. Мало кто заподозрит опасность от жалкого паренька, плохо одетого и худого. Признайся, Олле, ты ведь тоже считал меня дохляком? А я вырос на улицах и слабым не был никогда. – Петит зашагал из стороны в сторону, легко подбрасывая нож-осколок в руке. – Но всегда это скрывал. Так, знаешь, удобнее.
Олле взглянул на него – и наконец увидел то, чего не мог или не хотел замечать: весь скрученный из жил, пропитанных для крепости костным клеем, отшлифованный чужими кулаками и тяжелыми каблуками, – нет, не слабак. Тонкая, смертельно сжатая пружина.
– Одному из списка я служил письмоношей. Шефа полиции призвал на помощь к моей умирающей в садах Хофенгартен сестрице, – хохотнул юноша. – Правда, я сглупил, убив его там, потом пришлось переносить старика в более заметное место. А та корова – фрау Госсенс – и вовсе предпочитала молоденьких бездомных мальчиков, чем грязней, тем лучше. Только ее  мне было немного жаль. – Лицо Петита вновь переменилось, на нем проявилось почти сострадание. – Но ты испортил то немногое светлое, что у меня было. Хелена… она была готова помочь мне. А когда она узнала о моей охоте, мне захотелось сделать спектакль захватывающим именно для нее. Чтобы она восхищалась и ужасалась, удивлялась и сгорала от любопытства. Но она, – взвизгнул Пер, – она выбрала тебя! О, я бы простил, если бы ей приглянулся один из тех легавых, что за ней увивались после статьи: с длинными громкими именами, в крахмальных рубашках, с часами на цепочках. Я бы даже отпустил ее, не показывался больше на глаза! Но нет! Ты, ты, вечно ты! Грязная, вонючая, одноглазая крыса, предатель и лжец! Убийца и вор! – Он задыхался, взгляд его продолжал беспокойно бегать. – Она даже не засомневалась, когда я пришел к ней в комнату на рассвете и сказал, что ты прислал меня, что ты перенес время встречи. Ее кровь – на твоих руках, Миннезингер. Все те, кого я убил, заслуживали смерти. Ты заслуживаешь тысячи смертей.
Обвинения Петита покрывали Олле, как смола – преступника. Он и был им. Он был лжецом и предателем, убийцей и вором. Поджигателем, разрушителем. Худшим из худших. Он погубил Хелену. Он погубил самого Пера.
Руки почти удалось высвободить из узла, но Олле не подавал виду. Как только Петит подойдет поближе, можно будет схватить его. Но что он будет делать со связанными ногами? Кровь с каждой минутой все сильнее стучала в висках. Еще немного, и в голове что-то лопнет.
– Я думал, что скажу тебе намного больше. Расскажу о каждом акте своей пьесы. О долгих разговорах со стекольщиком; о том, как мелюзга, о которой я пекся, швыряла мне камни в спину; об антракте, пока все думали, что я – это тот увалень с крашеными патлами… Но я все сказал. Мне надоело видеть твою рожу.
Петит занес зеленый осколок над шеей Олле.
Еще один виток веревки, всего один!
– Прощай, Миннезингер. Занавес.
В этот миг Олле выпростал запястья из пут и что было сил оттолкнул Пера. Тот поскользнулся и ударился спиной о край алтаря.
Раздался топот дюжины тяжелых сапог и чей-то гулкий бас:
– Именем королевы, приказываю – ни с места!
Никогда Олле так не радовался появлению констеблей.
– Не стреляйте! Там мой брат, я вам говорю!
Взметнув снежные брызги, Пер вскочил на ноги и метнулся в сторону прохода между камней, все еще сжимая в ладони осколок. На камни ягодным соком капала его кровь.
Олле вырвал кляп изо рта и задышал. Глубоко, жадно. Хотел крикнуть, но не вышло, будто кто-то передавил ему гортань.
Наконец он смог разглядеть снующих среди руин констеблей в зимних серых мундирах. Пер метался между ними загнанным зайцем. Ему было не уйти, и мальчишка знал это.
– Окружай его, окружай!
– Давай, парень, мордой в снег! Руки за спину!
– Он порезал меня, мелкая паскуда!
– Там должен быть живой! Олле!
Голос Анхен. Так странно.
– Олле, мать твою, отзовись!
Следила за ним, не иначе. И так боялась, что Крысы разоблачат ее обман и узнают, кто на самом деле убил Теодора, что даже предпочла обратиться к констеблям, а не к своим людям. Отчаянная.
Но он обдумает все это после.
В тот момент Олле смотрел только на Пера, а Пер, брошенный ничком на землю, скрученный по рукам и ногам, смотрел прямо на него.

#20. Ворон и Чайка

– Ты не обидишься, если я спрошу?
– Ты спроси, а там посмотрим. Может, и обижусь. А может, и нет.
Они грызли жареные каштаны, сидя на тюфяках под самой крышей Театра. Комнатка картежницы представляла собой подобие птичьего гнезда, свитого из ярких тряпок, пожелтевших плакатов, обрывков газет и прочей мелочи, которую кто угодно принял бы за мусор. Посреди чердака стояла маленькая и пузатая чугунная печь, ее коленчатая труба тянулась, опасно изгибаясь, к незастекленному слуховому окошку под самым коньком. Оставалось только гадать, кто и как пронес печурку сюда по хлипкой лестнице, по которой можно было подниматься только по одному.
Луковка пожевала губу.
– Как это случилось? – Пальцем указывать не решилась, только кивнула, но Чайка поняла сразу.
– А, шрам. Не люблю про него говорить.
– Прости, – потупилась Луиза.
– Да что ж ты тушуешься? – Жизель издала грудной смешок. – Смелее надо быть, волчье время, съедят. Так и быть, тебе расскажу.
– Я никому больше…
– Поняла, поняла. – Чайка вытянула ноги и пошевелила пальцами. Чулки были перелатаны вдоль и поперек. – Когда маман только сбежала от нас с отцом, он в запой ушел, я его не видела. Чем жила, не помню, может, соседка подкармливала. Мне всего года четыре было или пять. Она же и пристроила меня в приют, чтобы не загнулась с голодухи. Там я пробыла недолго, папаша нагулялся, разыскал меня и забрал. Но в приюте я и получила этот рубец. Зима была, как сейчас. Холодно – жуть! Ненавижу холод, – буркнула она и взялась за кочергу. Отворила ей дверцу печурки, поворошила уголья и закрыла. Воздух заметно потеплел. – Мы с другими щенками кучковались вокруг очага. Все тощие, вшивые, у кого понос, а у кого и золотуха. Но уже злобные, как взрослые собаки. – Чайка хохотнула хрипло и коротко. – Подрались за теплое место. Никто, понимаешь, не хочет стучать зубами в тени, пока другому лучше твоего. Сначала потолкались, потом щипки, кто-то начал кусаться. Не помню, как вышло, но уголек выпал из той печурки, а какой-то говнюк меня как раз по полу валял и мутузил. Ну я о тот уголек виском и приложилась. Говорили, хорошо, что не ослепла.
Жар от печи становился все сильнее, щеки и грудь горели.
Луковке вдруг захотелось погладить Чайку по голове, утешить спустя многие годы, но она понимала, как глупо это будет выглядеть. Картежница еще и на смех ее поднимет за излишнюю чувствительность, и миг взаимопонимания будет разрушен. Вместо этого Лу спросила:
– И ты что же, не боишься огня с тех пор?
– Не, огня не боюсь. А вот людей – да, опасаюсь.
А жар между тем стал совсем нестерпимым. Луиза хватанула воздух ртом, рванула на груди шнуровку, попыталась стянуть тугие, заскорузлые от крови бинты.
– Луковка, тебе плохо? – спросила Чайка совсем уже низким голосом.
– Нет, это просто печка…
– Луковка? Да дайте вы уже воды, дерьмоеды!
– Мне просто… так жарко… дышать нечем… Чайка, с кем ты говоришь?.. Нелепица, какая нелепица. – Луиза резко перевернулась на бок, скорчилась и заскулила.

Нечто грызло ее изнутри, сдавливало неровно бьющееся сердце, мешало дышать. То ли боль в плоти, жилах и костях, то ли тоска – лютая, звериная.

– У нее лихорадка.
– И поделом суке бешеной! Она спятила! Спятила, понимаешь?! Я еще тогда понял…
– Maldita bruja . – Смутно знакомые слова и голос. – Пристрелить ее, и дело с концом.
– Она плевалась кровью и смеялась, слышишь? Смеялась, пока ее били в том сарае. Они все сумасшедшие, отморозки!
– Заткнись! Воешь, как баба на поминках! Кто подойдет – я вам глотки повырываю, поняли?! Этими, мать вашу, руками!
– Нильс, они тебя убьют!
– Да мне посрать. Пусть попробуют.
– Hija de puta. Que muere! 
– Tenemos a arrancar su corazon y entregarlo al Don. Es nuestro leyo! 
– Имеют право, она убила…
– Тебя там не было, Дюпон!
Луиза перевернулась на живот и понемногу начала подтягивать под себя колени, искать руками опору, но камни под ней шатались, как при землетрясении. Желчь ленивыми волнами подкатывала к пересохшему горлу.
Она сделала усилие, чтобы не прислушиваться более к голосам снаружи, пытаясь собрать себя и свою память по кускам. Куски были из гнилой ткани и расползались пестрыми вертлявыми нитями.
Луиза помнила черные волны и серый песок. Запах водорослей, пороха и конского пота на своих ладонях. Помнила стеклянный перезвон звезд над головой и злобное шипение моря, лижущего ее сапоги.
И кровь Чайки, смешанную с соленой водой.
– За что… За что?
Потом ее настигли всадники. Нильс и, кажется, Херонимо. Луиза не убегала, не отрицала. Они видели все.
Тогда-то ее и накрыло спасительное отупение, обернувшееся забытьем. Последнее, что девушка видела и могла воссоздать перед внутренним взором, – то, как тело Венделя подняли и взвалили на его коня поперек седла.
Свернувшись клубком, Луиза осторожно ощупала лицо. Оно было горячим и мокрым, пот и слезы мешались на щеках, разъедая кожу.
– Он говорил, это все от матери. Проболтался пьяный. А я и папашу их знал, уж поверь мне! Конченый маньяк!
– Баба ты и есть, Маркиз, сплетник. – Звук плевка, разбившегося о каменное дно пещеры. – Катись к своему кучерявому дружку, он тебя приголубит. А с моих глаз уйди, пока зубами не поперхнулся!
– Думаешь, защитишь ее от меня, а остальные не тронут? Тупица, – усмехнулся Фабиан. – Я тебе не враг, а Борислав получит свое, попомни мое слово!
– Убирайся!
– И она тебе все равно не дастся, даже мертвая.
Сдавленный рык, свист лезвия о ножны. Луиза оперлась на локти, встала на четвереньки.
– Нильс, – прохрипела она. – Нильс!
– Проваливай, – прогрохотал напоследок голос головореза, и шаги вернулись к ней.
– Нильс, помоги мне подняться. Пожалуйста.
Он подхватил девушку под мышки и усадил, привалив спиной к стене.
– Очухалась? – резко спросил Нильс.
– Не вполне, не понимаю… Мы в убежище?
Нильс помолчал, будто примеряясь, что стоит говорить.
– Да, мы в пещере.
– Давно? Сколько времени прошло?
– Как ты вообще… Кой дьявол дернул тебя стрелять? Ты же не убивала до этого?
– Нет.
– С почином.
Она не ответила.
Убийца. Нильс этого не сказал, но теперь они носили одно клеймо. Нет, она была еще хуже. Она прикончила собственного брата. И, самое страшное, ничуть об этом не жалела. Вендель, поначалу казавшийся ей той самой недостающей деталью в жизни, осколком, который бы заполнил дыру в ее неприкаянной душе, день за днем терял лицо, и оно превращалось в оскаленную морду. Не щадил никого: ни безмозглых мальчишек, почти детей, ни женщин. Он даже не пытался спасти Доротею, воспользовавшись ее смертью, чтобы дать волю своей натуре. А Чайку… ее единственную подругу…
Луиза схватила себя за горло, чтобы не заплакать. Хватит!
– Кто теперь главарь?
– Алонсо.
– Ожидаемо.
Ей давно казалось, что тень Алонсо стоит за ярким образом Белого Дьявола. Старый бандит разжигал и гасил, правил исподволь, держал незримую власть в своих синих от множества татуировок пальцах.
– Это он хочет меня казнить?
– Он еще не решил.
– Тогда кто?
– Ты есть хочешь?
– Последняя трапеза? – Луиза заставила себя приподнять спекшиеся уголки губ. Жар до сих пор мучил ее, тело трясло мелкой дрожью. Еда была последним, о чем она думала.
– У меня их было две, – осклабился Нильс. – Но я до сих пор жив. А вот ты помрешь, если нихрена жрать не будешь.
Он хотел было подняться, но девушка выбросила вверх руку, вцепилась ему в рукав кожаной куртки.
– Не уходи, Нильс, расскажи мне все! Хватит этих недомолвок. Если бы все говорили… Она бы не…
Новый спазм в горле заставил ее умолкнуть.
– Ладно, только не реви, девка, не терплю.
И присел рядом. Луиза всмотрелась в его суровое лицо. Он по-прежнему заплетал длинные волосы в воинские косицы, перевязанные кожаными ремешками, хотя местные посмеивались над этим северным обычаем. Ему было откровенно начхать, что о нем болтали.
Сложно было назвать истинный возраст Нильса: в зависимости от того, насколько он бывал хмур, ему можно было дать от тридцати до сорока зим. Сказывались еще щетина, грязь, забившаяся в морщины у крыльев заостренного носа и на лбу, и железный оскал. Мужчина ожесточенно хрустел костяшками пальцев и смотрел прямо перед собой.
– Мы в осаде, – начал он. – Борислав стоит у подножья Косой Скалы и требует голову убийцы Чайки. Наши… Выжившие перегрызлись между собой напрочь, их сдержал только Алонсо. Достал свой кнут и давай крушить направо и налево. Ну, его и признали.
– Сколько я провалялась без сознания? – ужаснулась Луиза.
– Не так уж и много.
– Они злы на меня?
– Я ж говорю, перегрызлись, – рявкнул Нильс. – Думаешь, из-за чего? Дура. Они бы сами отдали его Дону на блюдце за все то, что он наворотил, если бы ты не полезла вершить самосуд!
– Я никогда никого не судила и не стану впредь. Я буду казнить, – медленно ответила Луиза.
– Ишь ты, – сказал, как сплюнул. – Но все равно непонятно, чего ты добиваешься. Куда ты идешь, чего хочешь, если тебе не нужны ни мужики, ни тряпки, ни деньги? Даже собственная шкура не дорога? Ты какая-то… блаженная, что ли? Может, тебя роняли? А?
– Мать хотела задушить меня в колыбельке, если это считается. А чего я хочу? Хотела… Я всегда хотела быть кому-то нужной. Хоть немного. Прибивалась куда могла, как бездомная шавка. И сейчас, чую, снова получу пинка. – Луиза оскалилась в кривой, но широкой улыбке.
– Дура дурой. Ладно, если ты такая храбрая, я пойду и достану попить, а то у тебя жар и физиономия красная, как буряк. Никуда не уходи.
Девушку снова прохватил озноб, неизменный спутник лихорадки. Ее не удивляла собственная болезнь: она так и не поберегла ран, скакала без устали, без сна, питья и еды, а потрясения прошлой ночи только доконали ее. Какая же она все-таки слабая.
Но, вопреки всему, живая.
Нильс устроил ей лежанку в нише, отгороженной от большого «зала» в пещере известковым наростом не выше ширмы в будуаре кокетки.
На полу обнаружился обрывок вонючей рогожи. Луиза накинула его на плечи и стянула углы на груди, как шаль.
За перегородкой негромко переговаривались. Ей повезло, что новому главарю удалось приструнить бандитов так быстро. Он не был бессмысленно жесток, этот Алонсо. Быть может, он не будет рубить с плеча, забывшись в собственных амбициях, как Вендель. Возможно, он даже позволит ей уйти.

***

На следующее утро прибыло подкрепление осады. Сама Луиза ничего не видела, но Нильс теперь без обиняков доносил до нее последние новости. Живописал он красочно:
– Целая поиметая армия! Этот Дон пригнал сюда все, что имел. Там натурально артиллерия, как еще катапульту не высрал. С таким арсеналом можно город взять, а он за Чайку! Не, он мужик, конечно, и ее жалко, хорошая была, хоть и злючка. Но помирать за их шуры-муры… Дрянь дело.
Луизе совсем не хотелось размышлять о цене жизни, любви и ненависти. Тем более вслух. Ее волновало другое.
– Если Бориславу так нужна голова убийцы, почему Алонсо не спустит по склону тело Дьявола? – недоумевала она. – Столкнуть, и дело с концом.
Останки Венделя лежали у стены, завернутые в мешковину от головы до самых сапог. Материя давно стала грязно-бурой от крови в тех местах, где пули Луизы поразили бывшего главаря бандитов. Одно счастье, что в горах не водились мухи-трупоеды, а то от них не было бы спасенья – искусали бы и живых.
Луиза старалась не смотреть в сторону тела.
– А тролль его знает. – Нильс поскреб ребра. – Думаешь, можно от лошадей блох подцепить?
– Скорее от этих лежанок. Эй, не меняй тему! – спохватилась она. – Ты же слышал их треп.
– Ну, слышал. Но я по-ихнему не все понимаю, говорят, как харкают.
– Нильс.
– Говорят, нужно, чтобы спустился переговорщик. Рассказал, как все было. Да только никто не знает правды. Каждый толкует на свой лад. Пуще всех твой Хорхе заливается, чтоб его разорвало.
Раньше Луиза бы огрызнулась, дескать, Хорхе не ее, но теперь ей было все равно, в какие слова Нильс облекает суть.
– Я знаю правду. Всю, от и до.
– И думать не смей. Не суйся вперед.
– Это неизбежно, – отрезала она. – И ты это знаешь.
Девушка слышала, даже если бы заткнула уши, как бандиты спорят между собой. Она уже знала, какие мнения ходят среди иберийцев, ей лишь хотелось, чтобы Нильс подтвердил ее догадки, ведь он остался единственный не чужим ей человеком.
Кто-то говорил, что брат с сестрой не поделили таинственный хабар, о котором не хотели рассказывать остальным. Кто-то ставил под сомнение их родственные узы и поливал грязью, приписывая Луизе и Венделю противоестественную связь. Меньшинство считало, что девке нипочем было не завалить Белого Дьявола и она просто оказалась поблизости.
Но никто не сомневался, что смерть Чайки на его, Венделя, руках. И никому не было до этого дела.
– Я выйду к ним. Не спорь! – Нильс махнул рукой, не дав ей возразить. – Я ведь так и не отдал тебе долга. А ты уйдешь.
Луиза запустила пальцы в волосы. Они были грязные, всклокоченные и пахли болезнью. И откуда в бывшем каторжнике такое железное стремление сдержать слово? Слово, которого она не просила, не брала, не вырывала.
– Забудь, Нильс. Я освобождаю тебя от кровного долга. Я знаю, с минуты на минуту Алонсо скажет свое последнее слово, и ты здесь ни при чем. Спасай свою жизнь, пусть хоть кому-то это удастся. И все получат по заслугам.
– Благородная, значит, – прищурился он недобро. – Кровь дворянская взыграла, значит. Только не надо мне твоего благородства. Я делаю как знаю, а знаю я, что ради меня никто – слыхала? – никто собой не рисковал. Ногтя обкусанного за мою шкуру не давал. А ты полумертвого на себе тащила. Я тебя с дерьмом мешал всю дорогу, думал, ты последняя крыса. А тебе все побоку, принцесса, сути своей никакой грязью не скроешь.
– Я освобождаю тебя от долга, Нильс, – повторила она. – Но, если хочешь, будь мне союзником. Не вместо меня будь, а рядом, по правую руку.
Каторжник не успел ответить. Густая, будто вылепленная из ночи, тень накрыла их. Подняв глаза, Луиза увидела Алонсо: одна рука на кнутовище, другая властно оглаживает рукоять револьвера; за спиной – бывшие люди ее бывшего брата.
Цепляясь за стену, Луиза поднялась на ноги. Не дело это – валяться в ногах у главаря. Нильс встал рядом, придержал за локоть.
– Я вижу, ты уже можешь стоять.
– Могу, Алонсо.
– Теперь тебе должно называть меня сеньором. Ходить ты тоже можешь?
– Могу, сеньор, – хмыкнула Луиза. – Куда прикажете идти?
Главарь не стал размениваться на то, чтобы наказывать ее за непочтительный тон. Какая, к дьяволу, разница, если ей не дожить до заката?
– Ты пойдешь к Дону и ответишь на все его вопросы. Мы не намерены больше ждать или рисковать еще хоть одним мужчиной в банде. Нас и так мало осталось.
Решили откупиться ее жизнью. Все же как могла она полагать, что перестала быть для бандитов чужачкой? Ее терпели только из-за Венделя, но теперь его нет в живых. Луизу опалило злорадство.
– Я согласна. И пойду немедля. – Она подняла к потолку палец. – Вот только как нам быть с тем, что Дон Милошевич требовал голову убийцы его жены? Боюсь, моя его не вполне удовлетворит и, перешагнув через мое тело – я буду захлебываться кровью и дергать ногами, – он поведет свою маленькую армию прямиком за вами. Что вы тогда будете делать, сеньор Алонсо? Отстреливаться?
Новый главарь смотрел на девушку свинцовым взглядом. Жалкое представление не тронуло его, но он знал, что невеста мертвеца права.
– Луковка, – начал было Нильс.
– Хорошо, – бросил Алонсо. – Бери голову, – и кивнул в сторону тела Венделя.
– Как? – совсем развеселилась Луиза. – Прикажете оторвать, как грибную шляпку?
– Шику! – крикнул мужчина. – Дай сюда резак. Заткнись и дай его немедля!
Через несколько пар рук ей передали широкий клинок. Девушка видела его раньше: ручка, оплетенная засаленными полосками кожи; лезвие, широкое посередине, скруглялось на конце. Таким рубили сухостой для костра и рассекали молодые, полные сока упругие ветви; свиные ребрышки он резал, как масло.
Луиза с трудом сглотнула.
– Давай, Luisa Obscura. Покажи, как ненавидела его, своего брата. Как подлостью и кровопролитием отплатила за милость и приют. – Алонсо избивал ее словами. – Покажи свое настоящее лицо, чтобы все его увидели!
Точно во сне, Луиза протянула руку и обхватила рукоять. Резак был тяжелый, кисть тут же повело, но она не разжала пальцев. Неизбежность навалилась на плечи тяжелой звериной шкурой.
– Луковка, может?..
– Не оберегай меня. Я сделаю. – Девушка сбросила руку Нильса и шагнула сквозь ряд бандитов, расступившихся, будто перед прокаженной.
Луиза приблизилась к телу Венделя, отвернула мешковину с его лица, подернутого мертвенной серостью: рот чуть приоткрыт, между ровных зубов запеклась кровь.
Она встала на колени.
– Хотите видеть мою ненависть? Смотрите! Я убила его единожды, я бы сделала это еще раз! – Девушка занесла резак над шеей Белого Дьявола.
Первый удар пришелся по скуле мертвеца. Челюсть Венделя скосило набок в издевательском оскале. Луиза с трудом выдернула лезвие из кости. И замахнулась снова. И снова.

***

После полумрака пещеры наружный мир слепил. Но Луиза с наслаждением вдыхала холодный горный воздух, прикрыв глаза. Ее уже взяли на прицел не меньше полусотни ружей, и ей не было нужды смотреть вниз, чтобы убедиться в этом. Она подошла к обрыву и высоко подняла свою страшную ношу.
– Я иду с миром! – крикнула девушка. Ветер унес слова в ущелье, где стояли наемники Милошевича.
В последнее время Вендель зачем-то отпустил волосы и франтовски зачесывал назад длинный чуб. Он-то и оказался намотан на пальцы его смерти.
Луиза шла вниз по тропе, не спеша, шаг за шагом ища равновесие. На душе было легко, как в первый день творения, а в голове – блаженно пусто.
Ветер холодил красные брызги на ее щеках, доносил до ноздрей прозрачный запах талого снега с вершин.
Лишь Нильс мог видеть, как хороша и устрашающа она была в тот миг: окровавленная, отмщенная, пронизанная зимним светом и эхом. Бывший каторжник видел, как золотой диадемой горят на макушке ее луковые волосы. Он шел следом, потому что было больше некуда и не за кем идти.
Луиза смотрела только вперед, пока перед глазами не оказалось дно ущелья, куда выходил зев пещеры. Лишь тогда она позволила себе оглядеться.
Нильс был прав – Борислав привел армию. И сам стоял в первом ряду, массивный и мрачный, как боевой бык, с вооруженными до зубов телохранителями по бокам. Она помнила это лицо по фотографиям в газетах, когда он еще был частью Комитета. Забавно, что когда-то давно, словно в прошлой жизни, они служили общим идеям. Луиза развела руки в стороны, демонстрируя добрую волю.
– Приветствую тебя, Дон. Я принесла голову убийцы твоей возлюбленной, – с этими словами она легко швырнула отрубленную голову вперед, к ногам Борислава. Та покатилась и застыла перед самыми носами его забрызганных дорожной грязью сапог. – Он один повинен в ее безвременной гибели.
Дон с трудом оторвал взгляд от ощеренной физиономии Венделя, глядящей на него снизу.
– Ты кто такая?
– Луиза Бригитта Спегельраф, дочь герцога Спегельрафа, Предателя, сестра Антуана Отравителя, Венделя Бандита и еще одного неплохого парня, но нет смысла марать здесь его имя. – Она нарочито беспечно заправила прядь волос за ухо. – Насколько я знаю, он еще не успел отличиться и доказать, что его не подменили при рождении.
– А чем отличилась ты?
– Я братоубийца. Доказательство – у ваших ног.
Не такого ожидал Борислав. В его черных, как спелые маслины, глазах плескалась нерастраченная ярость, и Луизе отчего-то хотелось принять весь ее запал на себя, позволить выжечь дотла. Она, в расшитой черепами и маками куртке, была яркой тряпкой, мишенью для взбешенного пиками быка. Невозможно покинуть эту арену, залитую чужой кровью.
– Почему же вы убили своего брата, Луиза Бригитта, герцогиня Вайсмундская и Давеншпильская? – нехорошо усмехнулся Борислав, стискивая кулаки-молоты. – Наследство не поделили или навар с грабежа поездов?
Не верит. Нильс за ее спиной переступил с ноги на ногу.
Луиза пожала плечами.
– Оставим полный титул для более официальной обстановки, маркграф Милошевич. Даже мой отец его не использовал. Я пристрелила своего брата, высадила в его гнилую тушу весь барабан, потому… – Она задохнулась, бравада пошла трещинами. – Потому…
– Почему?! – взревел Борислав.
Защелкали затворы.
– Потому что он чудовище. Он убил Чайку. Она была… была моей подругой. Мы прибыли в Иберию вместе, на одном корабле, но на нашу труппу напали. Нам пришлось разбежаться. Мы потеряли друг друга, а потом, уже прибившись к банде брата, я начала получать письма. Она, я была почти уверена, что это она, давала нам наводки, но почему-то не хотела со мной встречаться. Я думала, она в опасности и скрывается. А потом… Нас выгнали из Фиеры, и Мартинес заявил, что по твоему приказу казнит каждого причастного к банде. Я знаю, что это ложь, – вскинула она руку, не позволяя перебить себя. – Но Венделю не нужна была правда. После казни его жены он решил взять око за око. Я не успела его остановить, но… Я отомстила.
В один прыжок Борислав оказался около нее, вцепился ручищами в ворот курточки, дернул на себя, оторвав девушку от земли. Она вскрикнула.
– Это была моя месть, моя! Моя женщина, моя любимая, моя Жизель! И мой ребенок под ее сердцем!
Внезапно он умолк, подавившись вздохом.
– Отпусти девчонку, – прошипел Нильс. Скосив глаза, Луиза заметила тусклую сталь, притиснутую к ребрам Дона. – Она не лжет тебе. Я был там и видел все своими глазами, тролль их забери. Отпусти ее.
Кто-то из командиров прокричал команду целиться по каторжнику.
– Какой же вы лицемер, герр Милошевич, – процедила Луиза, болезненно морщась. – Вы готовы разделить свою бесценную месть с сотней наемников, но отчего-то отказываете в этом праве мне.
Борислав молчал. Она видела полопавшиеся сосуды в его глазах, воспаленных от бессонницы и горя. Она знала, что у нее такие же глаза.
– Поставьте меня на землю. Право, вы ведете себя недостойно дворянина.
Дон медленно опустил ее и разжал хватку. Одновременно с этим Нильс шагнул назад.
– А теперь, поговорим как цивилизованные люди. – Луиза оправила куртку и волосы. – Я вижу, вам мало материальных доказательств в виде головы убийцы, которую вы, кстати, сами потребовали. Вы хотите большего. Чего? Смертей тех мужчин, что выполняли приказы моего братца? У них теперь новый главарь, а думать сами они так и не научились. Если собака укусит по приказу хозяина, наказывать нужно не ее, а человека. Этим человеком был Вендель. Теперь он мертв.
– Вижу, – проскрипел Борислав, глядя исподлобья. – Но этого мало.
Он двинулся вбок, обходя Луизу по кругу. Девушка повторила его движение, чтобы оставаться лицом к лицу.
– Рада, что видите, герр Милошевич, ведь я приложила для этого усилия, и немалые. Но, знаете, у вас с моим братом общий дефект – вы слепы. О, не спешите впадать в ярость, я сейчас все объясню. – Она махнула Нильсу, чтобы не приближался. – Если бы вы, мужчины, облеченные властью и амбициями, проводили переговоры, а не хватались в горячке за оружие, то смогли бы объединиться против общего врага. И сокрушить его.
– Я сотрудничал с твоей бандой, – рыкнул Борислав. – Чайка выбрала вас, чтобы разорить компанию Краузе, она предложила жене главаря иммунитет перед законом, когда все кончится.
– Закулисная игра хороша тем, что все ее участники находятся по одну сторону занавеса, – возразила Луиза. – Вендель не имел понятия, кому обязан удачными налетами. Вы и сами не хотели это афишировать. Так с чего вы удивляетесь внезапной нелояльности? Белый Дьявол попросту не знал, кому кланяться, как и его люди.
Борислав хмыкнул.
– В одном я тебе поверил – ты дочь своего отца. Язык подвешен как надо.
– Учитывая обстоятельства, не посчитаю это оскорблением.
У Луизы голова шла кругом от их странного танца, но страха не было. Она продолжила:
– И вы, герр Милошевич, и мой ублюдочный братец так и не разглядели гада, который разрушил ваши жизни, ваши семьи. Будь у меня такая армия, как у вас, я бы направила ее силы не на месть банде блохастых бродяг, изгнанных из собственного города, а на Мартинеса, который стравил вас с Белым Дьяволом, как двух безмозглых бойцовых петухов!
Борислав остановился, весь напружиненный, как для последнего броска. Нильс пригнулся к земле, как всегда это делал перед боем. Луиза сжала кулаки и усмирила прерывистое дыхание. Они втроем уже не обращали внимания на наемников, окруживших сцену на дне ущелья. Живая стена зрителей ограждала их от внешнего мира.
– Банда Фиеры первой нанесла удар, – заговорил Борислав. – Без предупреждения, без переговоров.
– Знаю. И это их главная ошибка. Но сейчас это уже не имеет значения. Вендель убит. Все, кто штурмовал Белую усадьбу, – убиты. Кровью уже уплачено за кровь. Можешь сейчас взять мою жизнь, если это умалит твою скорбь, но она так и не исчезнет полностью.
Она была в центре, прямая и тонкая, нетвердо стоящая на ногах. Ветер грозился опрокинуть ее, и девушка уже не поднялась бы. Луиза знала: одно неверное слово, и самообладание ее покинет.
И тогда она упадет на колени, будет кататься по мерзлой земле, рыдать и рвать ногтями лицо, как это делала Пилар у виселицы в Фиере. И умолять прикончить ее немедленно, ведь как можно жить с изрешеченным, истерзанным потерями и разочарованиями сердцем? Как не броситься с головой в пучину ненависти, где кровь обернется жидким оловом, а душа – пепелищем? Она чувствовала, как обрастает броней, на глазах отращивает ядовитые шипы, но метаморфозы эти разрывали ее на части. Останется ли хоть что-то человеческое под панцирем?
– Убрать оружие.
Луиза подняла на Борислава сухие до жжения глаза. Челюсти стиснуты, желваки то взбухают, то опадают – Милошевич принимал решение.
– Будь вы наемником, фрекен Спегельраф, я бы выкупил ваш контракт, – процедил он. – У вас есть яйца.
– Боюсь, в вашем образовании большие пробелы, – огрызнулась Луиза. – Если без иносказаний, могу я узнать, к чему мы пришли?
– Пришли? Пока это громкое слово. Но я задам три вопроса. Два вам и один – паре парней, которым я доверяю. Кирстен, – зычно рявкнул Дон. – Поезжай в штаб, привези инженеров. Да, тех двоих. Я скоро буду. – Он снова повернулся к Луизе: – Итак, фрекен, вопрос первый: что бы вы делали, если бы владели собственной жизнью, оружием и волей? Чего вы хотите?
– Я хочу смерти Сильвио Мартинеса. И того, кто отдавал ему приказы.
– А как же ваши красивые слова о том, что наказывать нужно не бешеного пса, а его хозяина?
Луиза развела руками.
– Я всего лишь человек и сужу предвзято. Мартинес не глуп, по крайней мере, он не так глуп, как те мужланы, которые сейчас лежат животами на краю скалы и глядят вниз, ожидая расправы надо мной. Он и пес, и хозяин одновременно. Поэтому я не откажусь от своих слов, ни нынешних, ни прежних.
– Хорошо сказано, – сухо кивнул Милошевич. – Если пройдете последнее испытание, очную ставку, я дам вам возможность воплотить эти планы в жизнь. Но прежде чем мы отправимся в штаб, я хочу, чтобы вы сказали, чтобы вы ответили…
Луиза наблюдала, как крошатся его латы.
– Ответила на что?
– Откуда у нее был тот пиджак?
Пиджак Чайки. Бесформенный, цвета перезрелой сливы, с засаленными швами, замшевыми заплатками на локтях, со множеством вшитых в подклад потайных карманов. Была даже особая резинка в рукаве, позволявшая вытягивать спрятанную карту. Пиджак, волшебный и смешной, пах дешевым куревом и орехами. Чайка была в нем, когда стояла в подворотне у фабричного общежития, в нем она ступила на борт «Росинанта», в нем лежала в кровавых волнах Межбрежного моря.
У Луизы дрожал подбородок. Она и не заметила, как заговорила вслух.
– Чайка носила его, сколько я ее знаю, – сказала она, прикрыв глаза. – Это был пиджак ее покойного отца. Она никогда с ним не расставалась.
Борислав закрыл огромными ладонями лицо. Стиснул лоб, скрипнул зубами.
Луиза смотрела на него, на поверженного могучего зверя, на Дона, неспособного совладать с горечью. И, пожалуй, только теперь уверилась в том, что этот человек на самом деле любил ее подругу. Больше, чем Вендель – Доротею. Если бы в мире было больше любви, в нем было бы меньше бессмысленных смертей.
– Герр Милошевич, позволите и мне задать вам вопрос?
– Задавайте, – глухо отозвался он, не отнимая рук от лица.
– Те инженеры, о которых вы говорили, два парня… Это ведь друзья Чайки, кузены из Кантабрии? Линкс и Рехт?
Он не ответил, но в молчании девушка распознала согласие.
– Знаете, я рада, что они живы.
Нильс перестал походить на свившуюся змею и глядел на них льдистыми серыми глазами, поигрывая ножом. По кивку Луизы он спрятал его в ножны на поясе и скрестил руки на груди.
– Она потеряла его, этот пиджак. Обронила в поезде, когда мои охранники сцапали ее на полпути в Кампо дель Оро. Она тогда так храбрилась, моя пичужка, будто могла мне глаза выклевать. – Милошевич до белизны закусил губу, еще миг – и лопнет, как спелый гранат, истечет красным соком. – Потом заставила отыскать его, компания-то железнодорожная мне принадлежала. Его нашли уже на свалке, среди всякой дряни. Он смердел, как дохлая рыба, и порвался немного. Но как только она его назад заполучила, тут же кинулась целовать и баюкать, будто щенка или ребенка.
Волны холодной крови омывали ребра Луизы изнутри.
– Я хочу казнить их всех. Выстроить в ряд и вздернуть каждого, кто сделал это с ней, с нами всеми.
Они смотрели друг на друга, будто только что увидели по-настоящему. Бурлящий лавой Дон и обратившаяся льдом Невеста Мертвеца.
– Линкс и Рехт узнают меня, герр Милошевич, – тихо произнесла девушка. – Что мы будем делать после?
Дон повернулся к ней спиной, задрал голову и посмотрел наверх, туда, где у вершины Косой Скалы мелькнули чьи-то жадные до зрелищ физиономии.
Луиза показала им крайне непристойный жест.
– А после я предложу вам разделить со мной месть. Ведь у вас есть на нее полное право.

***

В команду их взяли быстро, даже подозрительно быстро. Не спросили ни документов, ни имен. Да и кому какое дело до двух ничтожных хорьков, возомнивших себя китобоями. Не окочурятся, когда окажутся на жестоком севере, – и ладно.
Фабиан опрокинул ведро с помоями за борт. Грязное пятно, расползшееся по борту, тут же слизнула волна.
Несмотря на ледяное дыхание зимнего моря, ему было жарко. Волосы, выбившиеся из конского хвоста, облепили потный лоб. Облака пара вырывались изо рта и улетали прочь.
Хорхе неловко плеснул водой на палубу, окатив Дюпону ноги, и принялся молча надраивать серые от соли доски.
Маркиз ничего ему не сказал. В последнее время ему совсем не хотелось разговаривать.
Зато он вновь начал много думать. Вся эта иберийская история казалась ему какой-то юношеской фантазией, грезой, в какую впадаешь при чтении приключенческого романа. Бандиты, стрельба, погони, черноглазые красотки с гвоздиками в волосах. Какой сопляк не мечтал оказаться на страницах такой истории?
Но Дюпон не был сопляком, еще немного – и исполнится двадцать девять. В его годы отец уже носил наследника на руках и с высоты своих плеч показывал зеленое море виноградников, которые должны были перейти к Фабиану. А мать, пахнущая изысканными парфюмами, тонкой пудрой и – совсем чуть-чуть – хересом, спрятанная от мира в комнатах, полных кружев и драгоценностей, будто еще одна жемчужина в шкатулке…
Здоровы ли они теперь?
Фабиан спустился на нижнюю палубу, а оттуда – еще ниже, во владения кока, к которому его приставили, не спросив, хочет ли он того. Его желания больше не принимались в расчет.
Тот, ругаясь под нос, подтолкнул к нему полный таз картофеля и швырнул короткий нож. Не говоря ни слова, маркиз примостился на низком табурете и принялся очищать клубни от кожуры. После его ножа картофелины походили на кирпичи.
Кок быстро это заметил, грузно подкатился к нему, схватил за шиворот волосатой лапищей и ткнул лицом в очистки.
– Что это за дерьмо, ты, каракатицы кусок? Еще раз так срежешь, жрать заставлю, пока назад не полезет!
Для острастки второй раз макнув Дюпона в ведро с картофелем, он вперевалку вернулся к своему краю стола.
Маркиз не ответил, хотя внутри все клокотало от гнева. В последние месяцы он брал нож в руки, только чтобы метнуть его в мишень – Хорхе учил его всяческим эффектным трюкам.
Он должен быть благодарным. Благодарным и безмолвным. Кто знает, чем кончилась осада? Они сбежали в тот же миг, как безумная дочка Верховного судьи, эта психопатка Луиза, вышла из пещеры с головой собственного брата в руке. Ждать было нельзя, слишком велик риск, а полагаться на расположение бывшего товарища по Комитету он не мог. Пока остальные бандиты были заняты наблюдением за встречей на дне ущелья, они улизнули.
Хорхе давно знал, что проход в глубине скалы ведет не в ее непролазные недра, а на другую сторону, и держал это в тайне. На всякий случай.
Это знание спасло их никчемные жизни.
Они быстро добрались до Сан-Мора и сели на первый попавшийся корабль, оказавшийся китобойным судном. Оно уходило на незаконный промысел на север, где царили несовместимые с жизнью морозы, а в небе, говорили, висели сияющие иллюзорные замки. Древние северяне считали их мостом между мирами.
Поначалу Дюпон жалел, что не удалось прибиться к корсарам, потом загорелся идеей увидеть север своими глазами, но, проведя на борту всего-то три дня, потух. И теперь мечтал только об одном – при первой же возможности сойти на землю и вернуться в родное поместье в Галлии. Упасть в ноги отцу, попросить прощения за беспутство и транжирство, за азартные игры, пьянство и продажных девок, за неоправданный риск честью семьи и собственной жизнью. И ради чего?
Морок растаял. Он хотел приникнуть к ароматной земле солнечной Галлии, расцеловать нежно-зеленые виноградные лозы и никогда, никогда больше не покидать дома.
Но до ближайшего кантабрийского порта, где капитан планировал пополнить запасы пресной воды, было еще далеко.
По скользкому от рыбьих потрохов полу к Фабиану пожаловало очередное ведро с помоями.
– Вынеси. И только попробуй расплескать, мать твою, я тебя самого на похлебку пущу, понял? – буркнул кок, не поднимая на помощника глаз.
Дюпон отшвырнул тупой нож, подхватил ведро и двинулся вверх по скрипучей лестнице.
По крайней мере, в отличие от первого путешествия на корабле, у него была возможность выходить на поверхность и дышать свежим воздухом.
И мочиться прямо в море, чем он и занялся после выполнения поручения.
Еще одна улыбка фортуны – им не выпала честь подбрасывать уголь в жерло двигателя, на его раскаленные лопасти, похожие на титаническую пасть. Легкие закоптились бы, и до смерти привязался сухой кашель.
Хорхе все еще отмывал палубу, но теперь он силился достать лохматой шваброй до трубы, из которой валил угольный чад.
Вроде нормальный парень, голова на месте, руки-ноги целы. И как его только угораздило клюнуть на эту недоделанную бандитку? Окрутила, троллья дочь, и не далась. Ни ему, ни полоумному беззубому каторжнику, хотя и перед тем задом вертела. Подумать только – собственными руками отрубила, кровь брызгами по лицу. Хотя, если подумать, она была недурна фигурой.
Только бы отец принял его обратно.
Он скажет… скажет… Как много нужно сказать старику!
Отряхнувшись и заправив рубашку, Фабиан взялся было за веревочную ручку ненавистного ведра, но тут заметил, как группа иберийских матросов сгрудилась на другой стороне палубы. Они гроздью нависли у самых перекладин и галдели, указывая на что-то в скалах у берега.
Возвращаться к бешеному коку не хотелось, или хотя бы не так скоро, поэтому он решился подойти.
Судно должно было проходить мимо берегов провинции Павао со столицей в небольшом городке, знаменитом театрами, садами, кабаками и домами терпимости, – он знал это из разговоров.
Но когда Фабиан приблизился к матросам, то не сразу понял, что привлекло их пристальное внимание. Пришлось спрашивать.
– Да вот глядим, дворец отгрохали на самом отвесе, – охотно пояснил чернявый старик, иссушенный морем. – Хоромы из белого камня! Живут же люди!
– Да где?
– Да вон, вон! Видишь, chico ?

***

– Теперь вижу.
Он видел. Почти сказочный дворец, какой нарисовала бы его младшая сестра, если бы пережила скарлатину. Синяя черепица, белые стены, радужные витражи – это здание возводили для обожаемой женщины, сколько бы лет ей ни было.
– А там, гля, написано чегой-то! Прямо на скале выдолблено! Это не по-нашему или я совсем слепой стал?
Матросы загалдели. Но Дюпон уже все понял. Понял и внутренне сжался.
– Это не на иберийском. Это язык Кантабрии.
Слова дались ему с трудом.
– И чего там? Чего написано?
– Там написано: «Ворон и Чайка».
Моряки снова забормотали:
– Ну, ворон, понятно еще. Гордая птица, мясо клюет у мертвых. Но чайки? Что толку в них?.. Только палубу засирать и горазды! Тьфу, перестрелять бы их, подлюк! И жрачку воруют, только зазевайся!
Фабиан хотел бы забыть иберийский язык – весь, до последнего слова, до последнего звука, только бы не вгрызались в уши мелкие суждения низких людишек.
– Это не о птице. – Он все же заставил себя говорить: – Вы не понимаете. Чайка – это не птица.
– А кто? – удивились китобои.
Буря каштановых локонов, острый как бритва язык, насмешливый взгляд. Карие, будто шоколад, глаза. И румянец, нежный, как лепестки шиповника, стоило ему посмотреть в ее сторону, подать руку, бросить полушутливый комплимент. Такую девушку стоило обхаживать не торопясь, так он считал. И просчитался. Кто-то сильный, кто-то яростный подавил ее, подмял под себя редкий цветок и погубил его на корню. Какая банальная несправедливость. Какая гнусная пошлость.
Жаль.
– Это не птица, – повторил Фабиан. – Это имя женщины. Самой прекрасной женщины в Кантабрии.

Иркутск 24.12.2017 

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ